Читать книгу - "Фрида Кало - Хейден Эррера"

даже Диего. Диего понимает, насколько велики мои страдания, но это понимание не то же самое, что страдание вместе со мной».

Медицинская сестра стала почти частью Фриды, и это было еще одной возможностью вырваться во внешний мир и ввести этот мир в свое существование.

Юдит вспоминала:

Я начала работать у нее и по ночам, не только днем, потому что она была очень одинока – всегда, но особенно по ночам, даже тогда, когда ее окружало множество людей… В моих руках она была подобна ребенку, потому что она любила засыпать, как засыпают маленькие дети. Ей, как ребенку, нужно было петь песни, или рассказывать сказки, или что-нибудь читать. Наши кровати стояли в одной комнате. С Фридой вы не могли себя вести как обычная медицинская сестра, которая не ложится рядом спать и не сидит около кровати. Но с Фридой и Диего все было по-другому. Поэтому я всегда ложилась рядом с ней, чтобы поддерживать ее спину, и она называла меня своей «маленькой опорой». Иногда я пела для нее и для Диего. И таким образом она засыпала. Она всегда засыпала, приняв лекарства, прописанные доктором. Иногда они и два часа не действовали. Разумеется, это зависело от ее состояния. Пока Фрида не заснула, я все время была рядом с ней. Она просила меня дать ей еще одну сигарету и, уже засыпая, всегда держала сигарету в руке. Когда я видела, что она едва держит сигарету, я спрашивала, забрать ли ее. Фрида протестовала только движением, она уже не могла говорить, хотя еще слышала. Ее всегда радовали сигареты.

Она всегда просила меня: «Пожалуйста, не покидай меня сразу же, как только я засну. Ты мне нужна рядом, и я чувствую тебя даже после того, как засну, так что сразу же не уходи». Я оставалась в кровати рядом с ней час или больше, пока не понимала, что она не почувствует моего ухода. И тогда я укладывала ее в правильное положение и подсовывала под спину специальную подушку, чтобы поддержать ее в положении на боку. Я всегда слышала, когда у нее менялось дыхание, и, просыпаясь, она иногда бывала в ярости и говорила: «Ты должна не спать и все время прислушиваться ко мне!» Но думаю, что это делало ее счастливой.

При таких обстоятельствах жизнь Фриды и Диего текла совершенно раздельно. Когда-то она могла быть ему матерью, готовить еду и потакать его капризам, заботиться о нем, когда он был болен; теперь она уже не могла ему помогать (в 1952 году у него обнаружили рак полового члена, развитие болезни приостановили при помощи рентгеновских лучей, поскольку Диего отказался от ампутации), и, чтобы привязать Диего к себе, у Фриды оставались только лишь ее страдания. Несколько попыток самоубийства были, вероятно, не чем иным, как способом показать Диего, как она страдает. Но, будучи человеком со страстным аппетитом ко всем проявлениям жизни, он не мог ограничить себя существованием, главным делом которого была бы забота о Фриде. Иногда нежный, иногда нечувствительный, он всегда был неверным, на него нельзя было положиться. Происходили ужасные сражения, были периоды полного отдаления друг от друга, и, хотя Фрида часто говорила друзьям, что она не придает значения его любовным историям, потому что «ему нужно, чтобы кто-то заботился о нем», и даже просила подруг «присмотреть» за Диего, подразумевая при этом романтические отношения, Фрида изливала свою боль в дневнике:

Если бы только он заботился обо мне так, как воздух заботится о земле. Реальное его присутствие делает меня счастливой. Оно уводит меня от серой тоски, переполняющей мою жизнь. Тогда во мне не остается ничего, что напоминает о конце. Но как мне объяснить ему мою потребность в нежности? Мое многолетнее одиночество. Мне больно, но я адаптировалась к той дисгармонии. Я думаю, лучше идти, идти, идти, сбежать. Позволить всему закончиться в одну секунду. Ojalá (Дай Боже).

«Я люблю Диего больше, чем когда-либо любила, – говорила Фрида своей подруге, журналистке Бэмби, незадолго до смерти, – и надеюсь быть ему в чем-то полезной и продолжать с радостью писать, и надеюсь, что с Диего ничего не случится, потому что в день, когда он умрет, я уйду вслед за ним. Нас сожгут вместе. Я уже говорила: „НЕ рассчитывайте на меня, после того как Диего уйдет“. Я не собираюсь жить без Диего, да и не смогу. Для меня он мой ребенок, мой сын, моя мать, мой отец, мой любовник, мой муж, мое все».

Изоляция и боль, которые наполняли Фриду «серой тоской», в декабре 1952 года облегчились благодаря ее участию в новой росписи «Ла Розиты». Фрески ее студентов полиняли, Фрида решила, что их нужно восстановить. В этот раз в группу художников входили два «фридос» (Гарсия Бастос и Эстрада) плюс несколько помощников и протеже Риверы. Студенты сделали эскизы и с помощью Фриды выбрали лучший проект. Она всем этим руководила, ходила на костылях в бар, чтобы следить за работой учеников.

Стены были расписаны фресками за один день, появились новые образы, более сентиментальные и общепринятые. Дважды нарисован портрет Марии Феликс. На одной панели она сидит на облаке, над группой мужчин, что поясняет название панели: «El mundo de cabeza por la belleza» («Разум склоняется перед красотой»). На другой панели была изображена Фрида в национальном платье рядом с Аркадием Бойтлером. Она держит голубя, и под ней свиток со словами: «Мы любим мир». Фрида сама выбрала группу, которая включала Риверу со стоящими рядом с ним Марией Феликс и Питой Амор.

Хотя Фрида говорила, что фрески пишутся «для полного удовольствия, для чистой allegria (радости) и для людей Койоакана» и что они воскрешают «мексиканский и критический дух, который поддерживал и вдохновлял наших лучших художников, и живописцев, и графиков в первой четверти века, среди которых Хосе Гуадалупе Посада и Сатурнино Эрран», новые росписи «Ла Розиты» (утраченные, когда бар снесли) были значительно менее аутентичны народному мексиканскому искусству, не то что версия 1943 года. Образы были лишены простоты, и известные персонажи, близкие друзья Риверы, вместо анонимных campesinos (крестьян) символизировали темы pulque (бражки) и роз. Возникли даже разговоры о переименовании pulqueria на что-то подобное «Любови Марии Феликс». Новая роспись «Ла Розиты» была скорее социальным действом для культурных людей, чем действием во имя обновления культуры «народа». Получалось так, будто Фрида и Диего забавляли себя, позаимствовав народные традиции у простых людей, и превратили кабачок рабочего класса в праздник для богемы высокого полета.

Открытие новых фресок совместили с празднованием дня рождения Риверы, ему в этот день исполнялось шестьдесят шесть лет. Фриде хотелось устроить