Читать книгу - "Фрида Кало - Хейден Эррера"

некоторого периода он спал в госпитале каждую ночь, кроме вторников, когда был занят работой в Анауакалли, по крайней мере, так он говорил. Диего мог быть чрезвычайно нежным, укачивал Фриду на руках, чтобы она заснула, словно она была маленькой девочкой, читал, сидя у ее кровати, стихи или однажды, когда у нее ужасно болела голова, развлекал ее, танцуя вокруг кровати с тамбурином, изображая медведя. Временами он бывал менее внимательным. По мнению доктора Веласко-и-Поло, одной из причин того, что Фрида оказалась в госпитале, было то, что это устраивало Диего, который нуждался в свободе. «И подъемы, и спады в состоянии Фриды зависели от того, как себя вел Диего». Если он был внимателен, она чувствовала себя счастливой, и боль ее исчезала. Если его не было рядом, она плакала, и боли усиливались. Она поняла, что если будет тяжело больна, то он будет около нее. Как говорит об этом Веласко-и-Поло: «Она не могла принести в жертву свою боль Деве Марии, поэтому приносила эту жертву Диего. Он был ее богом».

Фрида была необычным пациентом. Медицинские сестры обожали ее за веселость и великодушие; доктора любили ее, потому что, как говорил Веласко-и-Поло, «она никогда не жаловалась. Она никогда не говорила, что что-то плохо сделано. Она во всем оставалась слегка a la Mexicana, страдая, но не протестуя». Фрида цеплялась за свое чувство юмора; любила играть, и в те дни, когда ее натура перебарывала боль, она сооружала сцену из простыни и полукруглого хитрого механического приспособления, при помощи которого ее нога поднималась, и устраивала спектакль, где куклой была ее нога. Когда из банка донорских костей прислали кость, изъятую у трупа, на емкости с наклейкой было написано имя донора (Франсиско Вилья), и Фрида почувствовала себя такой же живучей, такой же мятежно настроенной, как революционный повстанец Панчо Вилья.

«С моей новой костью, – кричала она, – я чувствую, как выстрелами проложу себе выход из госпиталя и начну свою собственную революцию».

Оттого что одна из пересаженных костей внесла грибковую инфекцию, Фриде каждое утро делали укол в спину (она была первым человеком в Мексике, которому делали инъекции террамицина), и, когда доктор вынимал дренаж, она издавала возглас, восхищаясь его прекрасным зеленым цветом. Еще ей нравилось просить друзей просовывать палец в отверстие в корсете, чтобы они могли коснуться раны.

Комната Фриды была так же необычна, как и ее хозяйка. Она была украшена сахарными черепами, ярко раскрашенными подсвечниками из Матамороса в виде дерева жизни, голубями из воска с бумажными крыльями, что для Фриды обозначало мир, и русским флагом. На прикроватном столике башней возвышалась кипа книг и стояли маленькие горшочки с краской и банка с кистями. К стене был прикреплен лист бумаги, и Фрида заставляла своих гостей – среди которых были Мигель Коваррубиас, Ломбардо Толедано, Эулалия Гусман и другие известные коммунисты – подписываться в поддержку Стокгольмского конгресса мира. (В 1952 году Диего изобразил Фриду, сидящую в инвалидном кресле и протягивающую своим соотечественникам для подписи копию Стокгольмской мирной декларации, героиней своей фрески «Ночной кошмар войны и мечта о мире». Героем этой фрески, более величественным и рослым, был Сталин.)

Визитеры также расписывались на разных гипсовых корсетах Фриды и украшали их перышками, зеркальцами, фотографиями, камешками и рисунками. Когда доктор приказал убрать от Фриды краски, она стала рисовать йодом и губной помадой. Существует фотография, на которой Ривера наблюдает за лежащей на кровати женой, тщательно рисующей серп и молот на корсете, который закрывает весь ее торс.

Лежа в больничной кровати, Фрида создала серию так называемых эмоциональных рисунков. Это было частью эксперимента, который устроила ее подруга Ольга Кампос, в это время изучавшая в университете психологию, она собиралась написать книгу о взаимосвязи человеческих эмоций и линий, форм и цвета. Двенадцать пар рисунков были результатом спонтанного ответа Фриды и Диего на темы боли, любви, веселья, ненависти, смеха, ревности, злобы, страха, волнения, паники, огорчения и мира. Фридины рисунки, скомпонованные из множества линий, показывают ее увлечение паутиной и формами корней. По контрасту с ней Диего выразил свою реакцию в виде нескольких широких, быстрых штрихов.

Когда Фрида чувствовала себя достаточно хорошо и доктора разрешали ей работать, она писала, пользуясь специальным мольбертом, который прикреплялся к ее кровати так, что она могла работать, лежа на спине. К началу ноября, после шести операций, она была в состоянии писать по четыре-пять часов в день. Она работала над картиной «Моя семья», начатой несколько лет тому назад и так и не законченной; в ней она снова собрала вокруг себя своих предков, в этот раз добавив сестер, племянницу и племянника. Получалось так, что родственные связи поддерживали ее, когда она чуть не умерла. Сам факт живописи становился душевной поддержкой.

«Когда я через два месяца покину госпиталь, – сказала она, – я хочу делать три вещи: писать, писать, писать».

Фридина комната в госпитале всегда была полна визитерами. Доктор Веласко-и-Поло вспоминает о ее страхе одиночества и тоски. Что она любила, так это веселье, острые сплетни и неприличные анекдоты. Непостоянная в своих привычках, говорит доктор, «она бывала очень возбуждена и говорила: „Послушайте этого сукина сына и, пожалуйста, вышвырните его отсюда. Пошлите его к черту“. Когда она видела меня со славной девушкой, она кричала: „Одолжите мне ее! Я сама ее выкурю!“ Она любила разговаривать о медицине, о политике, о своем отце, о Диего, о сексе, свободной любви, пагубности католицизма».

Частью привлекательности Фриды была ее способность слушать. Элена Васкес Гомес, близкая подруга Фриды в последние годы, говорит: «Мы, здоровые люди, которые приходили навестить ее, уходили оттуда успокоенные, морально укрепленные. Мы все нуждались в ней».

Похожи и воспоминания Фанни Рабел:

Она не сосредоточивалась на себе. Когда ты был с ней, ты не чувствовал, что она несчастна. Она была полна интереса к собеседнику и внешнему миру. Она могла сказать: «Расскажи мне кое о чем. Расскажи мне о своем детстве». Фрида говорила, что любит такие рассказы больше, чем кино. Ее всегда это очень трогало, и иногда, когда люди ей что-то рассказывали, она плакала. Она могла слушать часами. Однажды, когда я пришла в госпиталь, Фрида только что вернулась после анестезии. Когда она увидела через окно меня и моего сына, она сказала, что хочет с нами повидаться. В другой раз она рассказала о другом пациенте этого госпиталя. Она очень печалилась, потому что он был тяжело болен. Будто бы сама она здесь находилась на каникулах.

Визиты детей доставляли Фриде особое удовольствие. У нее был маленький ученик, девятилетний индеец из Оаксаки, по имени Видал Николас, который часто навещал ее. Он стоял