Читать книгу - "История террора 1792-1794 гг. Том четвертый - Луи Мортимер-Терно"

Унизительное наказание уже два месяца лишает Францию её храбрых защитников; их наказывают так, как если бы все они были виновны, и шестьдесят из них томятся в темницах. Какого возмещения не должны им дать, если они невиновны?»

«Таковы ли они? Да», — спешит ответить докладчик; затем, развивая тему, данную расследованием Моконсейля, замалчивая всё, что было доказано до очевидности официальными документами, которые у него есть, он заявляет, что четыре дезертира были принесены в жертву не ярости двух обвиняемых батальонов, а всего народа, и спешит добавить: «Если бы можно было оправдать убийство, я сказал бы, что никогда не было стечения обстоятельств, более способных извинить смерть четырёх виновных, которых органы закона, казалось, щадили. Если в этом событии и есть виновные, то это не только два парижских батальона, это народ, это солдаты всех других воинских частей, находившихся в Ретеле; это даже не эти батальоны, ибо большая часть батальона Моконсейль тогда находилась вне города, ожидая свою артиллерию...»

P. S. Прилагаются копии контрактов о зачислении трёх дезертиров и заявления, сделанного перед нотариусом командиром национальной гвардии, которому сдались четыре дезертира.

Но Вардон не ограничивается тем, что извиняет, почти прославляет убийц; он обещал Марату служить его ненависти до конца и хочет сдержать слово. Его мало заботит ослабление уз воинской дисциплины, возбуждение недоверия и обид войск против генералов, которые в тот самый момент ведут их к победе. Он продолжает так: «Перечитаем теперь письмо Шазо, и мы увидим, что оно продиктовано самой вопиющей недобросовестностью. Что касается Демулье, то он удовлетворил свою ненависть к добровольцам; разве он не имел бестактности вычеркнуть из письма Шазо последний абзац, который не оставил бы никаких сомнений относительно пристрастности этого доклада?»

Итак, что же это была за фраза, которую, по признанию самого докладчика, ни Демулье, ни министр не сочли нужным предать гласности? Вот она:

«Я считаю сегодня тем более невозможным вести серьёзную войну с такими войсками, как наши национальные добровольцы, что они презирают законы, которые они не знают, ни дисциплины, ни военных правил; это добровольцы в полном смысле этого слова, они внушают лишь страх. Если бы к нам пришла лёгкая кавалерия, я бы сразу же послал их в огонь, чтобы посмотреть, так ли они храбры, как буйны».

Орган маратистов не понял или, возможно, не захотел понять, что если эта фраза была намеренно опущена военным министром, как и главнокомандующим, в копии, переданной Конвенту и предназначенной для публичного заседания, то потому, что она могла — особенно в тот момент, когда она была написана, 8 октября, — раскрыть врагу слабость французской армии и была способна обескуражить или разозлить ещё недисциплинированных солдат, составлявших её большую часть. Вардон завершает свой доклад, предлагая на утверждение Собрания проект декрета следующего содержания:

«Национальный конвент объявляет, что генерал Шазо несправедливо обвинил два батальона Моконсейль и Республиканский.

Декретирует, вследствие этого, что эти два батальона займут свои места в армии и возобновят службу; что арестованные добровольцы будут освобождены и восстановлены в своих званиях; что военный министр отчитается в двухнедельный срок об исполнении этой статьи; наконец, что настоящий декрет будет направлен секциям Парижа, восьмидесяти четырём департаментам и армиям».

Докладчика не раз прерывали ропотом справа и аплодисментами слева. В тот момент, когда он спускается с трибуны, несколько представителей бросаются к ней, чтобы оспорить его заключения. Ревебель первым получает слово. «Не отрицают, — говорит он, — что часть двух батальонов была орудием убийства, что дисциплина была бесчестно нарушена, что было явное неповиновение приказам генерала Шазо. Знайте же, если вы хотите иметь армию, невозможно принять предлагаемую вами меру и отправить войскам подобный декрет. По тому, как он составлен, он содержит формальный упрёк генералам. И за что этот упрёк? За то, что они хотели помешать патриотическим батальонам запятнать себя кровью четырёх иностранцев или, если хотите, четырёх побеждённых врагов. Достаточно ли будет назвать человека аристократом, эмигрантом, чтобы быть уполномоченным отрубить ему голову?» На этот призыв к здравому смыслу, человечности, французской чести фанатики с трибун отвечают криками: «Долой оратора!» — Председателю с большим трудом удаётся удержать слово за мужественным депутатом Нижнего Рейна. Однако тот всё же резюмирует своё мнение так: «Я понимаю предложение амнистии, но восхвалять восстание, упрекать генералов — это верх ужаса». Часть Собрания аплодирует; но на другом конце зала и на трибунах раздаются ужасные крики. Лежандр, Билло-Варенн и Марат записываются как официальные защитники батальонов.

Монтаньяр Альбитт был за два месяца до этого докладчиком декрета, который формально одобрил суровые меры, принятые Демулье против двух батальонов. Его собратья по демагогии не раз с тех пор горько упрекали его за то, что он в этом случае поддержал идеи порядка и справедливости. Ему нужно было получить прощение за свою ошибку, принести публичное покаяние в своей ереси. Он следует за Ревебелем и, чтобы объяснить своё изменение мнения, начинает несколькими сбивчивыми фразами, в которых трудно понять что-либо иное, кроме того, что если добровольцы, возможно, согрешили по форме, то генерал согрешил по существу. «Настоящий виновный, — добавляет он, — это Шазо, который хотел выдать эмигрантов за иностранцев. Что же сделали добровольцы, если не опередили правосудие, поскольку почти несомненно, что эти четверо так называемых прусских дезертиров были французскими эмигрантами, которые подверглись бы смертной казни по закону, если бы администраторы и генералы исполнили свой долг?»

Альбитт был прерван посреди своей речи неистовыми аплодисментами, раздавшимися одновременно со всех галерей. Не ему была адресована эта внезапная овация, а Марату, который в этот момент с гордо поднятой головой, сверкающим взором, с угрозой на устах пересекал зал и подходил к подножию трибуны, чтобы броситься к ней, как только Альбитт её покинет. Один из самых мужественных жирондистов, Шамбон, хочет оспорить у него слово и заявляет, что если обвиняют административные органы Ретеля, то по крайней мере справедливо заслушать их в прениях с официальными защитниками батальонов.

Марат, по общей склонности всех кричащих против аристократов, довольно легко принимал тот тон, в котором он упрекал своих противников. Он грубо прерывает Шамбона такими словами: «Я имел слово до вас, сударь; как вам