Читать книгу - "Дневник 1939–1945 - Пьер Дриё ла Рошель"

навсегда отошел от политических треволнений! «Французская кампания» Гитлера1 всколыхнула во мне последние остатки прежних чувств. Правда, они не слишком глубоки. Впрочем, политика на самом деле была для меня всего лишь основанием для любопытства и предметом отстраненных умственных спекуляций. К делам я испытывал отвращение, а люди быстро надоедали или наскучивали. Я больше не желаю ее знать, как все, что питает мою манию предсказательства.

Рождество вдали от Парижа, какая удача. Это время всегда вгоняло меня в черную меланхолию, которую иногда я топил в спиртном, а потом целый вечер валялся в постели. Впрочем, помню я и несколько тоскливых сборищ.

(И все-таки, если верить «Дейли Мейл», сил у союзников всего лишь 43 пех(отных) див(изии), 13 танковых, 4 парашют<ных>. У немцев не должно быть многим больше. Эта история изрядно порадует русских, и они не преминут воспользоваться ею во всех смыслах.)

31 декабря*

Ну что ж. Какой год! Я ни о чем не жалею; нет, жалею об одном: о неудаче 12 августа. Но теперь я опять живой и еще в большей степени, чем в первые месяцы этого года. Кажется — кажется! — дела оборачиваются к лучшему; арестов больше нет; они объелись арестами: 30 ООО человек в тюрьмах, сказал министр внутренних дел. Наверно, достаточно. Это не меньше, чем сидело в лагерях Виши. Вероятно, положение с этим всегда будет таким, как нынче в Европе; в части Европы оно было таким уже давно, с 1914 г.

Что станется со мной? Не знаю, и мне все равно. Думаю, между демократией и коммунизмом больше нет ничего, что было бы интересно для меня. Я стоял за Европу, а Гитлер в 1940 г. разрушил Европу; я стоял за европейский социализм, а он больше не существует;

Европу раздирают саксы и русские. Буду ли я писать? Я писал, потому что это стало привычкой, поздно, слишком поздно. Но это не имеет особого смысла: время литературы и искусства прошло. Жаль, что я слишком стар, чтобы приобрести новую профессию. И я не в достаточной степени мистик, чтобы поставить себя вне жизни. Ну что ж. Я стану бродягой, кем, в сущности, был всегда. Но если я не смогу путешествовать, думаю, у меня не хватит терпения дожидаться смерти.

1945

Январь

Возвращается соблазн, очень сильный. Возможно, у меня есть все, что нужно, чтобы совершить это: немножко лауданума, смешанного с пилюлями dial ciba. Я совершу это в лесу или у реки и, спящий, упаду в реку. Боюсь речного холода. Но я сыт по горло новым романом, сыт по горло этим домом, сыт по горло Францией, особенно сыт по горло Европой, сыт по горло землей. Я никогда уже больше не смогу по-настоящему интересоваться «делами», «людьми», «проблемами».

Читаю старый учебник по психопатии: маньяки, сумасшедшие, меланхолики, вы наши братья. До чего же мала разница между вами и нами. Быть может, объявят, что я был сумасшедший.

А я так спокоен, так просветлен.

1) Тут еще и вопрос чести. «Если это дело начинаешь, его нужно кончить», — сказал самурай.

2) Иногда я думаю о своих «товарищах», что сидят по тюрьмам. Похоже, на суде ни один из них не проявил гордости. Они поддались унынию, да все мы поддались ему; но вот приду я и продемонстрирую: есть люди, разделяющие эти идеи. Первое и второе. 1) и 2) доказывают, что в неокрепшей своей части я еще полон несерьезных мыслей.

Я нисколько не продвинулся в сосредоточении. Причина тому — роман, который отвлекает меня. А кроме того, я не способен сосредоточиться! Я последний из людей, который мог бы это сделать. Я мечтателен, но это совсем другое дело.*

8 января

Поэты и философы как бы рабы своих наставников, истинных посвященных. Немощные, они способны лишь имитировать и, имитируя, искажать мысль своих наставников. Из-за отсутствия врожденного благородства, из-за ничтожности, свойственной подмастерьям и ремесленникам, у них мания сводить к частностям то, что является универсальной мыслью. Из желания высказаться, из жажды похвастаться сказанным они разрушают неисповедимое. И, воздействуя на толпу, они отдаляют ее от истины.

Надо писать все меньше и меньше, а вскоре и вообще перестать. Сочинительство — противоположность медитации. Ты ленишься медитировать, и эта лень основывается на том, что ты рассчитываешь в какой-то мере выразиться на письме.

«Грудь благородных — могила тайн». Газали, Тия, IV, 22[398]

Все больше и больше стремиться быть мистиком и все больше и больше — скептиком. Слово «Бог» сбивает с толку и препятствует духовному порыву.

Афиняне, побежденные при Херонее, целое столетие лелеяли мечту освободиться от македонского владычества. И они освободились от него, только подпав под римское владычество.

Во время похода Александра в Индию и Персию они каждое утро обманывали себя вестями о его гибели. А когда же, наконец, он действительно умер, отомстили ему, изгнав из Афин… Аристотеля.1

17 января

Зимнее оцепенение. Снег. Сражаюсь с печками, пытаясь создать в этом промерзшем доме крохотные зоны тепла. Над «Дирком Распе», первые три части которого уже написаны, не работаю; остаются еще три части. Я немножко пресытился Дирком, собою в Дирке и Дирком в себе; я ведь никогда не борюсь с этим чувством пресыщенности и утомлением. Правлю очерк «Литании Сатаны»2 и «Сокровенную исповедь». По-прежнему сочиняю плохие стихи, и они доставляют мне большое развлечение; я знаю, что они плохие, и тем не менее… иногда плохое стихотворение приближает, если уж не читателя, то автора к прекрасному.

Все так же изучаю философию; снова вернулся к европейским философам, чтобы сопоставить их с восточными, прояснить одних через других, умерить (быть может) мой восторг неофита философами Востока, обнаружить оккультное единство под многообразием, что выставляют напоказ не обретшие посвящения. Немецкая философия мне кажется гораздо ближе к восточной, чем французская или английская. Была ли в средние века Франция ближе к Востоку? Их противники, Кант, философы тождества и Шопенгауэр, как раз и приближаются к Востоку. И даже теория познания Ницше схожа с теорией познания буддистов. Гегель в определенном отношении от Востока дальше всех по причине своего абсолютного реализма: его абсолютный идеализм есть абсолютный реализм. Марксу оставалось не так уж много менять у Гегеля!

Все та же неспособность к медитации: я размышляю, только когда читаю или пишу — современный человек. Остальное время придумываю разные местности или обстоятельства: интерьеры, любовные связи, конституции. Я утратил ту великолепную экзальтацию, что была во мне до 12 августа и после; я опять окунулся в жизнь. Жду конца зимы.

Политика очень