Читать книгу - "Дневник 1939–1945 - Пьер Дриё ла Рошель"

в каком я пребывал несколько последних месяцев перед попыткой самоубийства. Я, так мало сведущий в мистике, нашел довольно неплохой метод грубой аскезы.

3 ноября

Моя ситуация всегда была драматической, оттого что я неизменно заглядывал за пределы границ Франции. Даже в части пристрастий и манер я изрядно шокировал моих соотечественников тем, что к ним просачивалось из моего знания о других странах. Притом я довольно свободно судил о Франции с объективной точки зрения, и это казалось чуть ли не святотатством. Наконец мой национализм был всегда параллелен своего рода интернационализму: сперва ЛН,2 потом Европа — не русская и не англосаксонская.

Я всегда хотел сблизить и перемешать противоположные предметы: нация и Европа, социализм и аристократия, свобода мысли и власть, мистицизм и антиклерикализм.

Но значит ли это, что в таком случае я должен был бы оставаться в сфере «высокого» и не впутываться время от времени в разные сомнительные частности? Ничуть, я хотел оставаться до конца человеком и получить свою долю дерьма — в виде предвзятых партийных мнений, мгновенных вспышек злобы, локальных упреков и недовольств. Да, я был не против дерьма — но под ногами… не выше.

7 ноября

Ликвидация божественного абсолюта вынуждает к воссозданию абсолюта в человеке. Наша эпоха — эпоха атеизма и «тоталитаризма». Государство есть Бог, а политики суть его жрецы. Только «религия» сможет надолго противостоять торжествующему коммунизму. Но коммунизм это знает!

Я слежу по газетам за развитием политической ситуации: мне и говорить-то ничего не нужно, эту ситуацию в ее неизбежном развитии я очень точно проанализировал — в своих последних статьях и последних книгах.

Сопротивление — это фашизм, который не смеет и никогда не посмеет назвать себя подлинным своим именем, никогда не посмеет развить свои истоки. Следовательно, сопротивление останется мертворожденным, будет раздавлено между возрождающейся демократией и коммунизмом. Его составляющие, которые втайне всегда были разделены, будут отброшены направо и налево. И тогда демократия (капитализм) окажется совершенно голой перед коммунизмом. Сопротивление так и не решится стать фашизмом, а если решится, то слишком поздно — и коммунизм сожрет его. И на этом все, точка. Это слишком очевидно, чтобы представлять какой-то интерес. Нет уж, лучше я буду гулять по лесам, топтать последние листья, писать «Дирка Распе», читать поэтов и философов.

8 ноября

1924, 1925 годы были первым поворотным пунктом в моей жизни. Если бы я писал автобиографию, то усиленно настаивал бы на этом. В «Жиле» я загубил роман, который мог бы обрести весь свой импульс именно в этом резком повороте. В январе 1924 г. в Алжире я встретил Эмму Бенар; я приехал с нею в Париж, потом мы отправились в Клобенштайн (Тироль) и в Венецию. Тогда я писал, а может, уже заканчивал «Масштаб Франции». Эмма заболела. Мы вернулись в Париж. Мартель1 сделал ей операцию. Я оставил ее, лето в Жьене, связь с г-жой Таньяр. С Эммой я возобновил отношения и бросил ее осенью. Начал писать «Мужчину, на которого вешаются женщины».

Я возвратился в свою квартиру на бульваре Кур-сель, дом 40, которую покинул, поселившись в ее любовном гнездышке на улице Ренод. Не помню точно, когда я прекратил видеться с ней и давать ей деньги; возможно, только весной следующего года. Кажется, она умерла в Алжире в конце 1925 г. В 1925 г. я проводил вакации в Гетари вместе с Арагоном. — Продолжал «Мужчину, на которого вешаются женщины». Встреча с Конни Уош — важное событие.2 Но когда все это точно было — в 1923 или 1924 г.? Совершенно не помню. Думаю все-таки, что это происходило в 1923 и 1924 г., потому что в середине 1925 г., когда меня бросила Конни, я написал в «НРФ» письмо Арагону, в результате которого между нами произошел разрыв. Память уже начинает сдавать; если писать мемуары, то начинать надо сейчас, потом будет поздно.

— Если говорить о поворотных моментах, то вторым была поездка в Аргентину в 1932 г. Она не имеет никакого отношения к любви; просто там, выступая с публичными лекциями («Кризис демократии в Европе») — в первый и, надеюсь, в последний раз в жизни, — я по реакции прессы осознал, что западное общество выходит из оцепенения, что оно будет разрываться между фашизмом и коммунизмом. Именно с этого момента я семимильными шагами устремился к падению в свое политическое предназначение. А до той поры я увиливал от него. В октябре после возвращения я поехал с лекциями в Германию. В следующем году или в тридцать четвертом я ездил в Ч(ехословакию), Венгрию и Италию? Да, это было в 1934 г. (после того как я провел некоторое время в Бель-Иль с Николь Бордо (…)). В январе 1934 г. (по-моему, так) Бертран де Жувенель повез меня в Берлин, и, кажется, тогда я и познакомился с Абетцом. В 1935 г. я ездил на съезд в Нюрнберг, а потом в Москву. В 1936 г. я участвовал в первом собрании сторонников Дорио в Сен-Дени.

Около 1934 г. я чуть было не стал коммунистом, так мне сейчас представляется. С 1926 по 1935 г. я сближался с коммунизмом, понемножку изучал Маркса, экономику; фактически я стал социалистом после двадцать восьмого или двадцать девятого года.

Пишу я все это, потому что мне скучно и дождь льет без передышки; читать я устал, а писать «Распе» могу только по два часа в день. А если упрусь и продолжаю писать, получается скверно, и я устаю. Во второй половине дня я подавляю желание опять взяться за рукопись: дескать, писать надо не только два часа по утрам. Нехватка темперамента.

Либо верить в мир, либо верить в Бога. Но одно исключает другое. Невозможно представить Бесконечное, творящее конечное; все истолкования, которые даются по этому поводу, смехотворны. Даже концепция Веданты (Санкхья), Бог как сновидение мира, это еще невозможней. Но почему бы совершенному не увидеть во сне несовершенное? Во всяком случае подобное объяснение не такое уж немыслимое. Но Бесконечному нет необходимости в конечном, чтобы постичь себя; ему вообще нет нужды в собственном постижении. Даже Генон не может выбраться из этого; он изящно обходит трудность, немногословно трактуя о системах божественного происхождения. Системы эти ничего не объясняют, хотя они гораздо тоньше, чем христианское упрощенчество.

28 ноября

Вот уже неделя, как произошла смена пейзажа.1 Но, слава Богу, я по-прежнему в деревне. Надеюсь, у меня еще долго не будет повода возвращаться в Париж. Продолжаю писать «Дирка Распе», в котором набрасываю новый образ моей свободы. Увы, я читаю газеты; надо будет покончить с этим, прекратить их читать… Что я и