Читать книгу - "Дневник 1939–1945 - Пьер Дриё ла Рошель"

сделаю, когда наконец смогу стать странником, с чем пока мешкаю, и в ожидании конца отправлюсь на поиски приключений по Европе и миру.

— Перечитываю Паскаля. Янсенизм, как и другие крайние формы христианства, что сродни ему (кальвинизм, некоторые мистические системы), подкупает меня своей яростной логикой. Все через Бога и для Бога. Человеческая личность в определенном отношении уничтожена. Тут есть сближение с мистикой

Дриё находился в Шартретт, в сельском доме его первой жены.

Аверроэса и Майстера Экхарта; все исчезает перед божественной единственностью, в том смысле что предопределение означает абсолютно непостижимый и внешне произвольный характер божественного всемогущества.

Разумеется, янсенисты не подавляют душу перед Богом, не подталкивают ее слиться с Богом, но подчиняют ее нравственному и даже космическому порядку таким образом, что результаты одинаковы на обоих направлениях, по каким продвигаются эти пламенно жаждущие единства, для которых души растворяются в душе. И, по сути, для янсенистов важна не столько проблема зла, как для мистиков, сколько проблема единения в Боге.

Суровость решения янсенистов — вечное проклятие для большинства — соответствует идее, которую можно вычитать у тех, кто достиг, как Генон, высокой степени посвящения, идее насчет того, что род человеческий, чей удел по преимуществу предопределен, практически не способен высвободиться из мира сего, и случаи, когда удается ускользнуть в план индетерми-нированности, исключительно редки. Немногочисленность избранных у кальвинистов и янсенистов соответствует немногочисленности бодисатв у буддистов.

4 декабря

Прочел тут в романе Пеладана (еще один автор, которого так презирают и высмеивают, хотя львиная доля академиков всех времен ему и в подметки не годится, а уж невежество тех, кто обвиняет его в плагиате или в чем-то подобном во всех сферах, должно бы заставить их замолчать; он вполне достойный ученик Барбе и Вилье. Не столь тонкий и глубокий, как Блуа, он гораздо разносторонней, и широта эта отнюдь не всегда пуста. Границы его этики достаточно широки и включают значительный опыт. Он выше Буржа):

«Как это чудесно найти друзей, в которых время переплавило старых врагов». Увы, такого со мной еще не случалось, а вот старых друзей во врагов время переплавляло. Вот уже двадцать лет, как мы разошлись с Арагоном, который все сильней и сильней ненавидит меня; да, конечно, порой он меня раздражал, и я первым дал выход тому скрытому напряжению, что таилось под нашими приязненными и нежными отношениями молодых лет. Впрочем, мы резко разошлись философски: для меня был нестерпим аффектированный или искренний материализм этого юнца, который писал такие дивные страницы о субъективном идеализме. В сексуальном же отношении я видел его насквозь и понимаю, что этого он мне не простил, как не простил и того, что я его ссужал деньгами. В те годы он с его талантом вечно нуждался в деньгах, а у меня они тогда водились.

А Бернье? Он был слишком глуп, слишком невежествен.1

Утром я встаю около половины девятого, но сперва в постели выпиваю чай, ем бутерброды, выкуриваю сигарету. Мою физию, руки, чищу зубы. Бреюсь я через день, ванну принимаю только раз в неделю. Пишу «Воспоминания Дирка Распе» и бросаю взгляды на остатки парка, изуродованного небрежным дровосеком. Без усилий пишу от четырех до восьми страниц, никогда не перечитывая то, что написал вчера. Роман я пишу, не обращая внимание на сделанное раньше; быть может, так мне удастся добиться жизненной неопределенности. Впрочем, в этом отношении память у меня вполне надежная. Конечно, потом, как обычно, буду сильно править.

Колю дрова. Завтракаю: одно единственное блюдо и ячменный кофе. Курю и прогуливаюсь по парку. де. ревья стоят нагие, и я иду по толстому ковру из палых листьев и плюща. До меня доносятся разговоры на ферме: она совсем рядом, всего в нескольких шагах. Тут есть жеребая ослица, она бродит по парку и, завидев меня, галопом удирает, а случается, подпускает меня к себе, это уж какое у нее настроение. Счастливица, она никогда не работает.

В три возвращаюсь, читаю Паскаля или Евангелия. Пишу этюд о мифологии Бодлера.1 После пяти читаю какой-нибудь дрянной романчик или что-нибудь по истории. Изучаю «Буколики» Вергилия. В девятый раз перечитываю «Комментарии» Цезаря; патриотическое волнение, первое изображение той реальности, что именуется Галлией, Францией. Для отдыха сочиняю какой-нибудь дурной стишок, который пойдет в огонь.

Ужинаю: суп и какие-нибудь овощи. Потом снова принимаюсь за чтение либо провожу часок с «управляющим хозяйством». Засыпаю в одиннадцать и сплю крепким сном.

Паскаль вводит в заблуждение беспорядочностью своих «Фрагментов», беспорядочностью, которой он вовсе не хотел; в этом видят непринужденность, от которой бы он избавился, если бы завершил свое великое произведение. Сам того не желая, он написал шедевр, если говорить о свободе и искусстве выразительности. Итак, умершие молодыми обретают очарование незаконченности — Рембо, Лотреамон. Блаженны те, кто написал мало книг, у них не было времени достичь признания, приручить, повторяясь, к себе.

Я сравниваю христианскую доктрину предопределения с буддизмом. Та же немногочисленность избранных, та же тайна благодати. Так почему же некоторые постигают Дорогу Будды? Почему к иным приходит откровение Колеса?1 Благодать. Совершенно одинаковый дух.

И коммунизм тут бессилен. В коммунизме восхитительно то, что после его пришествия люди не скоро смогут жаловаться, как и после пришествия христианства, а до него и иных откровений. Совершенная автократия, совершенная аристократия.

— Я уже с давних пор боюсь, что воинская храбрость исчезнет из жизни больших городов. Но теперь я вижу, что храбрость неизменно возрождается, однако истоки ее вовсе не в гражданской доблести, совсем напротив. По сравнению с военными гражданские всегда, как и во времена Конвента, остаются жестокими трусами. Гражданские жестоки, потому что они боятся, будучи безоружными или не доверяя своему оружию.

6 декабря

Солнце на голых деревьях. Деревья кажутся мертвыми, но они не мертвы: жизнь — вечна. Еще раз перечитал Евангелие от Иоанна. Единственно возможное христианство — это христианство греческое: чистая, бескомпромиссная эпопея духа. У Иоанна нет сцены Вечери. Иисус лишь омывает ноги своим ученикам.2 Не телесное причастие, но тонкий и сдержанный символизмом передачи через телесное деяние духа. У Иоанна Христос — сын Божий — не воплощенный, но просвечивающий сквозь человеческую природу. Однако он основывает церковь и дает посвящение Петру. Не приписка ли это? Это не вяжется с остальным.

Интегральному социализму, коммунизму глубинно необходим возврат человечества к тотальному тоталитаризму. И если эта теократия понурила голову, тем хуже. Но если она вывернется из трудностей, человечество после долгого сна начнет строить новую цивилизацию; для него это единственный шанс продолжать оставаться творческой силой. Разве что человечество