Читать книгу - "Дневник 1939–1945 - Пьер Дриё ла Рошель"

впадет в еще более долгий сон. Видимо, у него потребность в сне. Оно чересчур долго бодрствовало: десять веков — это много. Но, говоря «человечество», я имею в виду Европу. Другие же народы давно уже спят, это они подхватят коммунизм. Но не привилась ли и к ним европейская гниль?

— Непреклонное, неудержимое продвижение коммунизма по Европе с каждым днем становится явственней. Сталин, мне кажется, вынужден, не останавливаясь, идти до конца. Во-первых, потому что ему шестьдесят пять. Во-вторых, потому что он не может рисковать и позволить Западной Германии воссоединиться с Западом, так как тогда возникнет мощная совокупность. (Америка + Англия + Германия + Франция.) Он пытается вырвать Францию из Запада. Через нее он встанет ногой на Средиземном море (Би-зерта?).

Англия хочет играть роль арбитра между Америкой и Россией. Но, похоже, Сталин, чтобы утереть нос Америке, предпочитает Англии более покладистую Францию, во главе которой стоит честолюбец: ведь Англия по причине своих имперских владений зависит от Америки и не способна серьезно ее ослушаться. От Англии ему никакой пользы не будет, а вот Францию он всегда сможет держать в руках благодаря ее ненависти к Германии. И разжигать коммунистические настроения ему будет гораздо легче во Франции, чем в Англии. Партия готовится еще долго играть на ненависти к Германии.

Не приведет ли это к сближению Америки (а в конечном счете и Англии, несмотря на ее настороженность) с Германией? Так оно и станется, но только слишком поздно.

Не являются ли события в Бельгии и Греции1 началом третьей мировой войны? Да, тут нет сомнений.

20 декабря

«Nothing so stupid as a journal, when you go on scribbling in it without any real want».2 Всякое удовольствие от дневника пропадает, когда нельзя его закрыть на ключ и кто угодно может его каждое утро читать, ни черта в нем не понимая.

— Перечитываю Паскаля в издании Бруншвика, все его малые произведения. Решительно раздражает меня безумно скудная христианская концепция Бога. Меня ничуть не интересует персонифицированный Бог, которого любят, которому поклоняются. Нет, здесь мы имеем дело всего-навсего с транспозицией социальных фантомов, фантомов семьи и государства. Это очеловеченный бог, но меня-то может прельстить в философских или религиозных понятиях яростный разрыв с человекоподобием, как это происходит на Востоке начиная с арабов, но еще решительней у индусов и китайцев. У Паскаля же захватывает обстоятельность его мысли, блистательная и внезапная прихотливость, которая присутствует и в страницах, написанных на длинном дыхании, а не только во фрагментах. Но его система опирается на сваи, которые, на мой взгляд, уже сгнили. И очень забавно, что этого математика увлекают исторические доказательства. Его довод бытия Божьего основывается на аргументе непрерывности существования церкви, на том, что она восходит к «сотворению мира», к пророкам и т. п.

Восхитительно, что он идет от скептиков, Монтеня, Мере,1 Миттона.2 Все прочее банально: если бы он завершил свою апологию, это было бы ничуть не лучше «Речи о всемирной истории».3 А еще прекрасно мистическое воспарение, когда закрываешь глаза на его объект — персонифицированного Бога.

Было все-таки нечто сомнительное в маневрах Паскаля в связи с завещанием его сестры, ушедшей в монастырь: он, оспаривающий деньги у Пор-Рояля, это уже слишком. Увы, увы. Очень недурственен картезианский аспект, тонкие и четкие умозаключения. Декарт терпеть его не мог, и не без оснований, поскольку видел, угадывал, чувствовал в нем самого большого своего врага. И тем не менее есть нечто, возвышающее Паскаля над Декартом: неожиданная и мгновенная свобода. Валери крайне несправедлив к нему, хотя к нему он гораздо ближе, чем к Декарту, нежданной вольностью разума по отношению к этому самому разуму, обращением к интуиции, к вдохновению. Да, милостивый государь, к вдохновению, хотя вы считаете, что остаетесь верны наставлению По: поэзия = расчет. (Да, я знаю, расчет здесь вовсе не то, что обычно понимают под этим словом. Один англичанин сказал мне: я не смог стать великим математиком, потому что я не поэт.)

«Унесенные ветром».1 Вульгарность американского романа. Отсутствие мысли, смысла. Даже у Фолкнера. И это здоровый реализм? Нет, здоровый реализм становится сюрреализмом. Золя. Нет прорыва, потусторонности. Как похожи друг на друга американцы и современные русские: они подавляют.

«Фонтан».2 Этот Морган с мистической дребеденью — этакая английская разновидность д’Аннун-цио, но тем не менее неплохой романист, как все они обычно. Своим сомнительным пустословием он мог бы отвратить меня от английского романа.

Провидение направило меня в загородные дома, где дремлют библиотеки и где я благоговейно раскрываю книги, стряхиваю с них пыль, разрезаю страницы и читаю то, что никогда не читал.

Есть нечто общее у христианства и коммунизма в части главных принципов: и то, и другое основано на реализме. Коммунист верит в реальность материи и мира, христианин тоже верит в реальность материи, но еще больше в реальность души и Бога. Для христианина существуют три отчетливых субстанции, для коммунистического материалиста, который является монистом, — одна-единственная. И это чрезвычайно важная точка сближения. — Но есть также серьезные отличия: во-первых, один верит в три, а второй — в одну. Поскольку разделение трех субстанций перерастает в конфликт, христианин вынужден взять сторону одной против другой. Христианин никогда не согласится, что материя — это субстанция, равная душе. Он отдает предпочтение, он видит различие. И это страшно далеко уводит его от коммуниста. И тут мы приходим к конфликту целей. Для христианина цель — душа, но не тело (хотя он верит в воскрешение тел). Христианин никогда не согласится, что земного счастья, даже наивысшего, даже максимально осуществленного в социалистическом граде, достаточно для людей. Уже одним своим присутствием он будет вносить некий элемент сомнения, подрывать доверие к этому социалистическому граду.

Но вообще-то можно было бы вообразить, что если бы еще существовали католические теологи (протестантские не в счет) и кто-нибудь из них стоял на том, что материя является реальностью для христиан, они могли бы принять исторический материализм, марксистскую теорию экономики и пролетарскую революцию.

Марксизм тогда стал бы жестоким, но истинным выражением евангельской морали (весьма двойственной). Достижение счастья на земле стало бы дорогой достижения небесного блаженства. Нашлись бы и подходящие тексты — даже если бы другие входили с ними в противоречие. Материализм стал бы первым этапом — в соответствии с диалектическим развитием — претворения спиритуализма. Разве для материалистов материя не становится духом? И т. д.

— Русские — европейцы, но европейцы, живущие на другом континенте — как американцы.

24 декабря

И это я, который вот уже несколько месяцев, как твердо поверил, что