Читать книгу - "Дневник 1939–1945 - Пьер Дриё ла Рошель"

— Нет ничего невозможного в согласовании инволюционной идеи оккультистов с эволюционной идеей современных ученых. Идея эволюции, прогресса от примитивного, грубого, материального приложима к исключительно недолгому периоду человеческой истории. Период этот насчитывает сейчас три или четыре тысячи лет. Интересно наблюдать, до какой степени мы, современные люди, остаемся под влиянием Библии и греческих текстов в подобном представлении о краткости истории. Однако если предположить, что самые недавние цивилизации начинаются с некоего «дикого», «варварского» или «первобытного» состояния, длительная доисторическая перспектива, которую открывают сейчас палеонтология и другие науки, позволяет нам вообразить, что до античности наших вчерашних научных легенд существовала последовательность предшествовавших цивилизаций, цивилизаций в большей или меньшей степени исчезнувших. И эти цивилизации вполне могли бы быть носительницами представлений куда более возвышенных и интуиции куда менее замутненной, как и внушают нам это оккультисты. Даже обратясь к проблеме «происхождения человека от обезьяны», можно было бы вообразить, что обезьяна эта была неким состоянием упадка в сравнении с более высокими этапами. Последовательные воплощения архетипического человека, Адама Кадмона1 могут происходить противоположно-параллельно или попеременно с «зоологической» эволюцией.

Мне просто необходимо разрушить в себе предрассудки эволюционизма, прогрессизма, исторический иллюзионизм. Домаль давно уже говорил мне, что я приду к этому, но никогда на сей счет «не устраивал шума».

Прилагается бездна усилий, чтобы доказать, будто еврейская религия происходит от аграрных, тотеми-ческих культов, но ведь когда действовал Моисей, вокруг Израиля были весьма развитые цивилизации, в которых существовало понятие единого Бога, и задолго до Моисея, еще во времена Авраама, его могли перенять хотя бы посвященные среди евреев (Египет, Халдея и т. д.).

Мои обыкновения в части мыслительного процесса с детства не изменились: почти все время я трачу на фантазии, которые без конца катят по одним и тем же колеям: либо я представляю себе тело красивой женщины, чьи черты я собрал по разным своим воспоминаниям, и описываю себе наши с ней ежедневные отношения в соответствии с мифом счастливой любви и идеального брака (куда входят кое-какие сентиментальные поползновения и духовные устремления к согласованию монад); либо воображаю какую-нибудь квартиру, дом и рисую все детали: вот такой вот стол, такая кровать; либо придумываю некий идеальный политический строй. Так что мой дух без конца крутится вокруг данностей настоящего момента — и только лишь случайно, мимоходом умозаключения, размышления, идеи вплетаются в эту основную ткань. И получается, что мыслящим существом я бываю лишь в какие-то ускользающие мгновения.

Правда, Декарт говорил, что размышлять о метафизическом можно всего три часа за год.

— Кольридж. Наконец-то я открываю его, а давно хотел это сделать. В моих занятиях оккультной традицией, он самый интересный англосакс, наряду с По. А также де Куинси, Мильтон. Не слишком продвинулся в Браунинге. Перевести некоторые стихотворения Кольриджа, а главное, некоторые фрагменты прозы, связанные со стихами.

«It is an awful thing to be eternally tempted by the perverted senses. The reason may resist — it does resist — for a long time; but too often, at length, it yields for a moment and the man is mad for ever. An act of the will is, in many instances, precedent to complete insanity».1

У меня всегда был соблазн поверить, что Нерваль, Ницше желали сойти с ума, чтобы еще глубже окунуться в ослепительный свет, что заливал их. Бодлер — другое дело, это соответствует тому, что Кол(ьридж) написал в начале этого текста.

21 октября

До чего поразительно думать, что я спал многие дни, что совершенно ничего не помню о своей жизни в течение недели. О, чудо ночи. Но то, что длится ночью и днем, вовсе не ночь.

А как прекрасна была моя кровать, залитая кровью, распустившаяся большими бурыми цветами. О, предчувствие. О, первый шаг на порог. Вернется ли снова это желание — с новой силой?

До какой степени перед ядом, перед железом я чувствовал себя полным силы, воли, жизни, которая больше, чем жизнь.

И вот сейчас я смотрю на все это взглядом человека, который возвращается и вновь уйдет. Им невдомек, какими глазами смотрит на них странник, что повернул назад от берегов островов Блаженных.

У Шекспира в сонетах, которые я перечитал и нашел, что красота их сродни и равна красоте стихотворений Бодлера, такое мощное ощущение смерти, что начинаешь убеждать себя, будто он знал и ему не было нужды в инициации, чтобы освоиться в потустороннем. Как Гете. Вот уж им-то не нужен был пароль так же, как Микеланджело, Леонардо. Теперь жить только с ними. Сравнить сонеты М(икеланджело) с сонетами Ш(експира).

1 ноября

Я живу в изгибе небольшой долины, которая выходит в долину Сены. Изрядно поредевшие леса покрывают склоны и все-таки в достаточной мере скрывают нашу обитель. По тропинке, что начинается за домом, я могу подняться на плато, которое простирается на запад до долины Шеврез. По скверным грязным дорогам могу гулять в лесах или выбраться на равнину. Тянется она до самого горизонта, и лишь кое-где стоят три-четыре массивные большие фермы да растут несколько яблонь. Мне нравится идти по ней широким шагом, когда дует ветер или сечет дождь. Дом совершенно сельский, полон книг и музыки. Сада нет, зато есть огород, в котором всегда хватает

О, смерть, я не забываю тебя. О жизнь, что стократ подлинней, чем жизнь. О, неисповедимое, что по ту сторону жизни, которая стократ подлинней, чем жизнь.

Не потустороннее, посюстороннее. Средоточие моего существа, которого я хочу достичь.

— Единственно возможная жизнь, которую может выдержать мистик — это жизнь полей. Там он в большей степени перед лицом природы, чем перед человеком, или же перед человеком с его примитивным уделом. В этих глубинных опорных точках поэзия обретает мощнейший порыв и может прийти к простейшему и точнейшему расчету.

Утром я чищу хлев. Выбрасывая навоз, я по-новому осознал, что мое обдуманное устремление к смерти питается всем самым живым, что существует во мне, — и что в этом проявляется могущественное бытие, которое, очищая свою сущность, жаждет превзойти ее.

работы. Можно было бы задержаться здесь и дождаться возврата того, что сокрылось после слишком внезапной попытки.

Читаю сплошь английские книги: Кольриджа, Шекспира. Не могу заставить себя взяться за Вордсвор-та: он кажется мне вялым, какЛамартин. Перечитываю комедии Шекспира и веселюсь: M(idsummer) N(ight) D(ream)1 — как найдено равновесие между естественным и искусственным.

2 ноября

С каждым днем я утрачиваю высокое преимущество той духовной сосредоточенности, которая могла обернуться в известный день смертью. Никогда мне уже не обрести того чудесного состояния,