Читать книгу - "Дневник 1939–1945 - Пьер Дриё ла Рошель"

в Рок-Ка-жеак — происходило это в очаровательном саду напротив островерхого холма: поразительный и победительный контраст с жалкими конвульсиями вокруг. А прежде читал ли я его?

«Субъект — тот, кто познает и остается непознанным». Вот фраза, прояснившая мне все, что я читал из индийской философии. Буддисты говорят: «Души не существует, существует только последовательность ощущений. И тем не менее существует скорбь. И тем не менее есть в нас нечто, что способно уничтожить скорбь». Это нечто — субъект, который остается непознанным — а для тела является «непосредственным объектом».

Отцы!

Пров(анс)

Масийон!

Моррас

Тьер

Ривароль

Иностранцы: Рец (Париж)

Золя (Юг) Ж. Сайд Аполлинер Лотреамон (Тарб)

* Данный текст написан Дриё по-английски.

Как пробудился немецкий гений после первого контакта с обретенной арийской мыслью. И как я близок к этому, до чего это волнующе; во всей английской философии нет подобного возбуждающего акцента, а вот в поэзии есть. Спиритуалист и идеалист Беркли так же зауряден — в определенном смысле, как Юм, Локк или Гоббс.

Несчастная Европа, расколотая, гибнущая. Ты призвала американцев и русских. И теперь ты попрана, обречена на страшнейшие разрушения, страшнейшие муки — и это бесповоротно — Европа = Греция.

1 февраля

Признак постарения, который я отмечаю уже давно: увеличиваются уши. С годами человек демонстрирует, что он всего лишь осел.

— Русские приближаются к Берлину[403]. Гитлер произнес речь. Англичане последуют за нами в нашем крушении.2

3 февраля

Вот уже несколько лет, как мне надоела политика: в этой области то, что мы именуем человеческой глупостью, проявляет себя с каким-то чудовищным наслаждением. (Что с метафизической точки зрения означает человеческая глупость? Глупость мира, глупость исхождения… или глупость творения(!) Глупость Бога.) И тем не менее я всегда хоть немного, но занимался ею. Из лености, из недостатка глубокомыслия, по профессиональной привычке (честное слово!). Теперь я понимаю ответ Барреса, когда я поинтересовался у него: «Как вы могли отдавать этому долгие годы?» — «Когда попишешь часа два-три, начинаешь испытывать к себе отвращение. И что дальше? Остаются только дамы и вот это. На дам положим еще два или три часа. Чем прикажете заниматься остальное время?»

Так это? Частенько в разговорах я переходил на политику с такой же легкостью, как перешел бы к партии в карты. Очень немного людей, с которыми можно говорить о чем-то другом: до того они невежественны либо замкнулись на каком-то пятачке культуры — чересчур «специализировались», как говорится на нынешнем гнусном жаргоне.

Это забавно, как игра в шарады. Что будет? Я высказывал предположения, гипотезы, пророчества. Разумеется, я много ошибался. В отношении русских еще больше, чем в отношении немцев. Но не насчет французов.

Занятий религиями, философией, историей, литературой мне недостаточно — или, скорей, я недостаточен для них: мне требуется разнообразие.

Я хотел быть всесторонним человеком, а не просто кабинетной крысой, но также и воином, который принимает на себя ответственность, получает и наносит удары. Безусловно. Но в этом желании столько же тщеславия, сколько и мужества. И я неизменно буду сожалеть, что в последние годы не занял место, которое так и осталось пустым: место денди, неукоснительного нонкоформиста, отвергающего благоглупости, откуда бы они ни исходили, и демонстрирующего сдержанно, но неколебимо кощунственную безучастность. Нечто среднее между Бодлером и Ренаном, Р(еми) де Гурмоном и Малларме. Но в 1870 г. все они потеряли голову. А Бодлер, потерявший голову в 1848 г.,1 не потерял бы ее опять и в 1870?

В позиции денди меня смущает и отвращает от нее скрытый пуританизм; noli me tangere;2 абстрагируешься от жизни, дел, оплошностей. Вообще для меня предпочтительней скатиться в грязь вместе со всеми… Но не настолько, есть вещи, которых я никогда не говорил, сомнительные мысли, которые никогда не посещали меня. И, в конечном счете, я отношусь к happy few,1 к тем немногим, которые пришли к коллаборационизму не ради сотрудничества, а чтобы не оказаться в стаде, истекающем страхом и ненавистью.

Слава Богу, что я так и не написал книгу, о которой иногда подумывал — о психологии французов. Когда слишком много занимаешься собственным народом, обязательно кончаешь тем, что оскорбляешь в нем все человечество. Приписываешь ему все зло, которое подозреваешь в людях. Я видел вблизи достаточно немцев, чтобы понять, что они такие же глупцы, как французы. Естественно, конформизм стада одинаков повсюду.

Самое смешное, что мы восхищаемся конформизмом, когда рассматриваем его с дистанции времени или пространства. Например, когда речь идет о китайцах или японцах. Тогда это стиль цивилизации. Но наш стиль, это уж несомненно, такой же прогнивший, как и наша цивилизация.

Господи, до чего же культура, та малость культуры, которой обладаешь, разобщает и сколько приносит горечи. Это так нелепо, ведь она должна была бы быть источником радости. Очень хорошо, что толпа — это толпа, иначе не было бы радости от контраста. Ведь любое утонченное удовольствие проистекает из контраста.

— В ноябре перечитал почти всего Уайльда. Впечатление примерно такое же, как от Готье. Пластический художник, не лишенный мысли, поскольку невозможно писать так хорошо без всякой мысли. Но мысль эта сама собой сглаживается, лишается остроты причем слишком легко — из-за следования приличиям.

Да, люди вроде Готье, Уайльда, Мопассана, Флобера1 — бунтари и в то же самое время конформисты. Они хотят быть понятыми публикой, критиками, хотят стать классиками. Поэтому пишут ясно, правильно. И этот литературный конформизм, являющийся конформизмом социальным, изрядно смазывает эффект их бунтарства. И вот еще что: они слишком невежественны в философии и в религиозной философии и слишком презирают ее; это опускает их до уровня филистеров и женщин.

Те же, что были спасены, были спасены по случайности: Рембо молодостью (но если бы он вернулся с деньгами из Абиссинии… читая его письма отгуда, иногда вздрагиваешь), Лотреамон — молодостью (и он еще успел написать Предисловие к «Стихотворениям»), Нерваль — безумием, Паскаль — смертью (если бы у него хватило времени привести в порядок свои черновики, мы получили бы холодный трактат без всяких озарений. Разумеется, его гений в изрядной мере проявился в завершенных малых произведениях, и все-таки…).

Бодлер, по правде сказать, чересчур много отдал идее общественного долга, хотел стать соперником Гюго и т. п. («Парижские пейзажи»). Слава богу, он оставил достаточно воплей. Малларме, в сущности, единственный, кто сдержал удар. И все-таки недостаточно философии… Поди ж ты! «Бросок костей» — «Игитур» что еще тебе нужно?

17 февраля

Самонадеянность европейцев, уверенных, что в мире нет никого кроме них, питает самонадеянность евреев, которые верят, что даровали европейцам всю суть своей религии