Читать книгу - "Фрида Кало - Хейден Эррера"

В 1944 году Фрида стала меньше преподавать – резко ухудшилось ее здоровье. Все больше болели позвоночник и нога. Специалист-остеопат, доктор Алехандро Зимброн, прописал полный покой и заказал для нее металлический корсет (он надет на Фриде в «Сломанной колонне»), который немного ослаблял ее страдания. Без этой поддержки Фрида не могла бы ни сидеть, ни стоять. Она потеряла аппетит и за шесть месяцев похудела на тринадцать фунтов. Слабость и повышенная температура удерживали ее в постели. Затем, после некоторых анализов, доктор Рамирес Морено объявил, что у нее еще и сифилис, и прописал переливание крови, солнечные ванны и лечение висмутом; другие доктора назначали рентген и пункции спинного мозга. Доктор Зимброн сказал, что нужно укрепить позвоночник, и рекомендовал операцию, но ее не сделали. 24 июня, когда Фрида, лежа в кровати, писала письмо доктору Элоиссеру, она уже пять месяцев была закована в аппарат доктора Зимброна и совсем не могла сидеть.

С каждым днем мне все хуже… Вначале было трудно привыкнуть к аппарату, но Вы не можете себе представить, что еще хуже мне было до того, как на меня его надели. Я больше не могла работать, потому что любое движение доводило меня до изнеможения. Мне стало немного лучше, после того как я надела корсет, но сейчас я снова совершенно больная и прихожу в отчаяние, потому что не могу найти ничего, что улучшило бы состояние позвоночника. Доктора говорят, что у меня менингит, но я не могу понять, что происходит, потому что мой позвоночник неподвижен и не тревожит нервы, но в этом корсете я все равно испытываю боль и такое же раздражение.

Во имя Господа, объясни мне, что со мной случилось, есть ли какое-либо лечение, или la tastada (смерть) собирается прибрать меня? Некоторые доктора снова настаивают на операции, но я не хочу оперироваться, по крайней мере до того момента, когда будет совершенно необходимо, тогда ТЫ это сделаешь.

В один из дней 1945 года на Фриду надели новый корсет, сделанный по заказу доктора Зимброна, но боль в спине и ноге только усилилась, и через два дня корсет пришлось снять. Судя по медицинскому заключению, ей была сделана инъекция липидола, но лекарство не приглушило боль. В результате увеличилось давление на мозг и начались постоянные головные боли. (Алехандро Гомес Ариас вспоминает, что липидол, вместо того чтобы распространиться по позвоночнику, попал в черепную коробку, где его можно было увидеть в рентгеновских лучах.) Шли месяцы, позвоночник болел все больше, особенно если Фрида волновалась.

К концу жизни Фрида описывала корсеты, которые она носила после 1944 года, и лечение, проводимое при этом, как «наказание». Всего было двадцать восемь корсетов – один из стали, три кожаных и остальные – гипсовые. Один из корсетов, говорила она, был особенно неудобным, он не давал ни сидеть, ни откинуться назад. Это ее так разозлило, что она сняла его и для того, чтобы поддержать позвоночник, привязала себя к спинке стула кушаком. Однажды в течение трех месяцев она постоянно находилась в вертикальном положении, с мешками с песком, привязанными к ногам, для того чтобы растянулся позвоночник.

После операции Фрида, находясь в больнице, висела продетой в стальные обручи, и ноги ее чуть касались пола, в таком состоянии ее увидела Аделина Сендехас. Перед Фридой стоял мольберт.

«Мы были в ужасе, – вспоминает Аделина. – Она писала, шутила и рассказывала анекдоты. Когда она уставала и больше не могла стоять, приходили служанки и укладывали ее в кровать вместе с аппаратом, но кольца при этом не снимали, чтобы позвоночник не сжимался и позвонки не касались друг друга».

Еще одна печальная история рассказана Фридиной подругой, пианисткой Эллой Парески. Доктор-испанец, который ничего не понимал в ортопедии, надел на Фриду гипсовый корсет.

Ночью корсет начал затвердевать и сжиматься, что и должно было происходить. Случилось так, что я была рядом, в соседней комнате, и около половины пятого утра услышала плач, почти вопли. Я выпрыгнула из кровати и вошла к Фриде, которая сказала, что не может дышать! Затвердевший гипс сдавил легкие. Я попыталась позвать доктора. Но никто не обращал на меня внимания. Тогда я взяла острое лезвие и наклонилась над Фридиной кроватью. Медленно-медленно начала разрезать корсет над ее грудью. Я сделала разрез в два дюйма, так что Фрида смогла дышать, и мы стали ждать, когда появится доктор; он пришел и довершил начатое мною дело. Потом мы до слез смеялись, и она расписала корсет, который теперь можно увидеть в музее в Койоакане.

Фрида очень страдала, хотя старалась, чтобы ее лечение выглядело не так серьезно. Она хотела разузнать о своем состоянии все, что было возможно: читала статьи, которые ее огорчали, медицинские книги и консультировалась со множеством докторов. Инвалида можно извинить за ипохондрию. В случае с Фридой, конечно, присутствовал также и элемент нарциссизма. В самом деле, можно поспорить, была ли инвалидность сущностью создаваемого ею образа. И если проблемы были настолько мрачными, как она это подавала, то должна ли была она воплощать их в своем искусстве. Весьма авторитетный специалист доктор Элоиссер считал, что не было необходимости в большинстве Фридиных операций, что у нее проявился известный психологический синдром, который заставляет пациента желать операции. В конце концов, операция заставляет привлечь к себе внимание. Многие люди считали, что Ривера бросил бы Фриду, если бы она не была так больна, и Фрида вполне могла соглашаться на операцию, если это укрепляло ее связь с Диего.

Вдобавок хирургический разрез – вещь вполне определенная, он дает своего рода уверенность людям, чье отношение к реальности, чье чувство своей связи с миром несколько нарушено. Операция позволяет пациенту проявить пассивность, не принимать решений и при этом знать, что происходит нечто конкретное. К тому же в хирургическом вмешательстве присутствует некий мазохизм. В конечном счете операция может внушать надежды: еще один доктор, еще один выход, еще одна операция принесут спасение.

Жестокие автопортреты Фриды были формой молчаливого плача. В образах безногой, безголовой, с расколотым телом, кровоточащей Фрида превращала боль в драматический образ, который интенсивно доносил до зрителя силу ее страданий. И, проецируя боль на холст, она также извлекала ее из своего тела. Автопортреты зафиксировали изображение того, что она видела в зеркале, которое, так же как и холст, не чувствовало боли.

Как противоядие к боли автопортреты могли служить и другой цели. В зеркале можно поймать взгляд, отражающий момент физического или психического мучения. Образ в зеркале поразителен – он выглядит как мы, но не чувствует нашей боли.