Читать книгу - "Фрида Кало - Хейден Эррера"

самокритичными. Ее замечания были проницательными, но никогда не были недобрыми, она смягчала свою отрицательную оценку тем, что давала понять – это только лишь ее личное мнение, которое может быть и ошибочным.

«Мне кажется, что это должно быть чуть сильнее по цвету, – говорила она. – Это должно быть в равновесии с тем, эта часть сделана не очень хорошо. Я бы сделала так, но это я, ты есть ты. Я говорю свое мнение, но могу и ошибаться. Если это поможет тебе – согласись, если же нет – забудь».

«Единственное, в чем выражалась ее помощь нам, было то, что она давала нам стимул, и ничего больше, – вспоминает другой ее ученик, Артуро Гарсия Бастос. – Она не говорила ни полслова о том, как мы должны писать, или чего-нибудь о стиле, как делал маэстро Диего. Она не претендовала на то, чтобы теоретизировать. Но была полна энтузиазма по отношению к нам. Она говорила: „Как хорошо ты это написал!“ или „Эта часть выглядит совершенно безобразной“. Чему она нас основательно учила – это любить людей и понимать народное искусство. Она, например, говорила: „Гляньте на этих Иуд! Как великолепно! Посмотрите на эти пропорции! Как Пикассо, должно быть, нравилось следовать в живописи этой экспрессивности, этой силе!“»

Фанни Рабел считает, что «самое главное во Фридином обучении было то, что она смотрела на все глазами художника, она открывала нам глаза, чтобы мы увидели мир, увидели Мексику. Она не пыталась влиять на нас своей живописью, но влияла своим образом жизни, своим взглядом на мир, на людей и на искусство. Она заставила нас чувствовать и понимать определенный тип красоты Мексики, чего мы сами не осознали бы без нее. Она не передавала этих чувств словами. Мы были еще очень молоды, простоваты и подвержены влияниям, одному из нас было всего лишь четырнадцать лет, другой был крестьянином. Мы не были интеллектуалами. Фрида ничего не навязывала. Она говорила: „Пишите то, что видите, то, что вам хочется“. Мы писали по-разному, следуя собственным мыслям. Мы не писали так же, как писала она. Мы много болтали, шутили, веселились. Она не давала нам уроков. С другой стороны, Диего мог в одну минуту создать теорию по любому поводу. Но она была инстинктивна, спонтанна. Увидев нечто прекрасное, она испытывала истинное счастье».

«Muchachos (ребята), – заявляла она, – запираем класс, в школе мы ничего не сможем сделать. Давайте пойдем на улицу. Давайте пойдем и будем писать жизнь на улице».

И они шли на рынки, в трущобы, в монастырь или в барочные церкви, в соседние города, как Пуэбло, к пирамидам Теотиуакана. Однажды, опираясь на костыль, она повела студентов в Хочимилко, навестить Франсиско Гоитию, которому год назад правительство заказало написать типы и обычаи индейцев и который, имея все это, бросил живопись и поселился в простеньком домике, обучая деревенских детей.

В пути Фрида учила своих студентов corridos (балладам) и революционным мексиканским песням, а они учили ее песням, которые слышали в молодежной коммунистической организации. Часто они останавливались в pulquerias (пивнушках), где тамошние барды пели песни о la rasa (народе) за несколько песо. Живописец Эктор Хавьер, который учился в «Ла Эсмеральде», но не во Фридином классе, однажды присоединился к их группе в путешествии к Теотиуакану.

Он вспоминал:

Когда мы возвращались в город, грузовик остановился перед pulqueria. Фрида ехала впереди рядом с шофером, частично потому, что она обнаружила, что у него очень интересное лицо, частично потому, что там ей было удобнее, чем сзади. Она позвала меня и сказала, что надо выйти из машины. «Всем muchachos, – сказала она, – в pulqueria! Что же касается меня, я остаюсь с джентльменом, который крутит руль». Так что мы все спустились вниз, и она дала нам небольшой кошелек с деньгами. Мы вошли в pulqueria, и я впервые увидел чаши из тыквы для pulque, и, кажется, мы там всех пригласили выпить. Ну, ведь платила Фрида. В конце концов Фрида сказала: «Всем наверх», и мы вскарабкались в грузовик. Она продолжала болтать с шофером, который рассказывал ей смешные анекдоты. Не доезжая двух кварталов до школы, Фрида сказала: «Кто себя чувствует в настроении, может продолжать путешествие и идти с нами в школу, а кто не хочет, может слезать». Поэтому мы прибыли в школу небольшой группой, но были очень счастливы, радовались всему – и Теотиуакану, и pulque в pulqueria, и присутствию Фриды.

Спустя несколько месяцев Фрида поняла, что долгий путь от Койоакана до «Ла Эсмеральды» отражается на ее здоровье. Она тем не менее не желала бросать преподавание, поэтому попросила студентов приходить к ней домой. Сначала в Койоакан добиралась большая группа студентов, но значительная часть их, естественно, из-за долгой езды отпала и ушла из ее класса. В жизни четырех оставшихся у нее студентов – Артуро Гарсия Бастоса, Гильермо Монроя, Артуро Эстрады и Фанни Рабел – Фрида стала главным человеком, как и в жизни Марианы Морильо Сафы и Роберто Бихары.

«Фрида так много значила для нас и мы так ее любили, что, казалось, она существовала всегда, – вспоминала Фанни. – Все странным образом любили ее. Казалось, будто ее жизнь всегда была настолько близка к тем, кто находится рядом с ней, и вы настолько к ней привязывались, что не могли без нее жить».

Ученики оставались с ней многие годы, даже когда уже закончили школу. Как студенты Диего назывались «лос диегитос», так и Фридины стали называться «лос фридос».

Когда студенты впервые явились к ней домой, она сказала:

«Весь сад наш. Давайте писать. Я пойду работать у себя в студии. И не буду ежечасно выходить и смотреть вашу работу».

На самом деле расписание ее дня было непредсказуемым. Она могла высказать свое мнение раз в две недели или три раза за неделю. Занятия, бывало, выглядели как дружеские посиделки. Фрида предлагала еду и напитки, а иногда после работы вела студентов в кино.

«Особенно помню один случай, когда она спустилась в сад в черном, держа в руке трость, и голову ее украшало множество цветов, – говорит Гарсия Бастос. – Мы все были влюблены во Фриду. У нее была особая грация, особая привлекательность. Она была настолько alegre (веселой), что создавала вокруг себя поэзию».

В другое утро, в июне 1944 года, так же околдован был Монрой. Сад окутывала легкая дымка, Монрой, пришедший раньше всех, сразу стал писать какое-то растение около бассейна с рыбками. Радостный оттого, что может писать, что видит перед собой, он запел. И тогда, вспоминает он, «я плечами ощутил что-то странное, легкий озноб, потом жар, затем легкий электрический разряд; я чувствовал, что мои плечи раскалываются