Читать книгу - "Дневник 1939–1945 - Пьер Дриё ла Рошель"

единого следа скупости!..Хороший едок, хороший питок, хороший любовник, хороший друг, хороший солдат». В своей культурологической концепции Дриё, представленной в наиболее полном виде в литературно-критических статьях, собранных в посмертно изданной книге «О писателях», и «Дневнике» Дриё обстоятельно прослеживает вырождение схваченного в портрете Ватто образа в искусстве романтиков, импрессионистов, символистов, авангарда. Привлекая этот человеческий тип в собственное творчество, он стремится не столько к тому, чтобы, грезя о «Золотом веке» Франции, его возродить, сколько к тому, чтобы поверить современную Францию былым величием Жиля. Вот почему его Жиль не есть выражение какого-то чаемого господства или тем более вариации на темы «сверхчеловека» и «белокурой бестии». Жиль Дриё — человек конченный и знающий о своей конченности, человек глубоко больной и стремящийся казаться отменно здоровым, человек, постоянно сознающий свое умирание и пытающийся бежать от него, бросаясь в самые абсурдные политические авантюры или нелепые любовные приключения. Словом, это не человек героических высот, а обычная посредственность, правда, порой оказывающаяся незаурядным пройдохой.

Жиль Дриё, как неоднократно отмечалось исследователями — это новоявленный пикаро, плут, своеобразный «рыцарь Удачи», который ничем не побрезгует, чтобы достичь высот Жизни, как они ему представляются. «Этот роман, — замечает Ариё о „Жиле“, — сам кажется посредственным, так как он говорит об ужасной французской посредственности и говорит о ней честно, без всяких уловок и умолчаний. Чтобы показать посредственность, художник должен свести себя к уровню посредственности»[49]. Использование пикарескной традиции в прозе Дриё (как, впрочем, и Селина) следует, наверное, считать своеобразной реакцией на определенную идеализацию действительности в героической прозе Мальро или бегство от реальности в художественных экспериментах авангарда. Вместе с тем подобное использование пикарескной традиции и самого типа пикаро в прозе, нацеленной на действительность XX века, может говорить также о глубоком сомнении в наличии современного типа героя или, иначе говоря, о наличии современного образа человека, что, по существу, означает, что для Дриё (и для Селина) подлинной метафизической проблемой творчества является не смерть Бога, как, например, для Мальро или позже для Сартра и Камю, а смерть человека, исчезновение человека.

Итак, Жиль Дриё — отнюдь не тот «хороший едок, хороший питок, хороший любовник, хороший друг, хороший солдат», который изображен на картине Ватто. Война идет внутри него, причем война эта выливается зачастую в мелкие, а то и мелочные схватки с самим собой. Сугубо внутреннее, рефлективное, нездоровое ощущение войны, которое лишь усиливается внешней замкнутостью положения, в котором может оказаться центральный персонаж военной прозы Дриё, оставляет Жилю, точнее Жилям, весьма небогатый выбор: он вынужден либо убегать (новелла «Дезертир» из книги «Комедия Шарльруа»), либо предавать, (романы «Конник», «Соломенные псы»), либо, жертвуя собственной индивидуальностью, вверять себя священному авторитету Командира (одноименная пьеса 30-х годов). «Мы хотим общества, в котором есть командиры. Вот почему мы будем маршировать, вот почему мы будем убивать»[50]. Если война Мальро полностью открыта вовне, хотя эта внеположенность является не трансцендентностью Вождя, а возможностью воинского или просто человеческого братства, возможностью сообща бросить вызов судьбе, то война Дриё не просто не оставляет индивиду большого выбора, она даже не дает ему возможности выбрать самого себя, все время оставляет его один на один с собственной смертью: становясь дезертиром, он не может себя уважать и умирает для общества, в котором хотел чего-то достичь; становясь предателем, он идет на столь же презренную в глазах большинства «жертву» Иуды; делая ставку на Командира, Вождя, полностью отказывается от самостоятельности «я», не останавливаясь перед убийством. Можно было бы сказать, что отнюдь не этика революционной элиты, призванной принести обновление Европе, волнует Дриё, скорее тогдашняя реальная политика, в которой начисто исчезает всякая этика. Тем не менее персонаж Жиля, пусть и под другими именами в поздних романах, соответствует какой-то трагической готовности воина пойти на то, на что по природе способна далеко не каждая посредственность: предательство Иуды, несущее обожествление Христу (роман «Соломенные псы»). Вместе с тем сам Дриё, который не скрывал, что в его Жиле есть много от него самого, «посредственного французского писателя», который вынужден говорить об «ужасающей французской посредственности», замыкается в собственной внутренней борьбе, предпочитая верность Командиру, Вождю (Жаку Дорио) в тот самый момент, когда может перейти к противнику, «…не оставляя себе выхода, кроме уничтожения или самоубийства»[51].

Следует отметить, наконец, что роман «Жиль», который является самым известным произведением Дриё, заключает в себе прямой ответ на «Надежду» Мальро, появившуюся в 1937 г.: если роман Мальро завершается сценой победы испанских республиканцев, то главный персонаж Дриё гибнет как раз от пуль республиканцев, бросившись в бой на стороне фалангистов: «Итак, я всегда буду еретиком. Боги, которые умирают и которые возрождаются: Дионис, Христос. Все замешано на крови. Следует без конца умирать, чтобы без конца возрождаться»[52]. Так завершается этот роман, который подводит итог довоенному творческому пути Дриё и подводит его (и нас) к «Дневнику». Но не лишним, наверное, будет напомнить, вслед за американским историком французской литературы Д. Олье[53], что если читатели Мальро в 1937 г. действительно могли радоваться победе испанских республиканцев и разделять их надежду на светлое будущее, то читателям «Жиля» такой надежды уже не оставалось: в момент его появления в Мадриде господствует Франко, а по всей Европе полыхает война. Важно и другое: Жиль в романе Дриё отнюдь не празднует победы, его фашизм, как и фашизм во Франции, — это уже мертвый фашизм. «Смерть в душе», которая не оставляла автора на протяжении тех лет, что отделили одну мировую войну от другой, и которая восторжествовала в «Жиле» со смертью главного персонажа всего творчества Дриё, с началом второй войны в Европе ищет более непосредственных форм выражения, нежели роман.

«Время сердечных откровений миновало и для Европы, и для меня», — записывает Дриё на первой странице своего «Дневника», пытаясь определить, зачем он пускается в эту авантюру письма. Действительно, исключительный характер этого литературного документа складывается из того, что едва ли не беспримерная откровенность в отношении самых сокровенных уголков и закоулков души автора, который в преддверии смерти словно бы вознамерился полностью вывернуть себя наизнанку, буквально ничего не оставив для себя, соперничает с безоглядной бесцеремонностью в отношении других, как если бы и они тоже уже перестали для него существовать. Ошибутся те, кто будет читать «Дневник» Дриё как исповедь: в нем нет и тени смирения, зато с избытком какого-то отчаянного вызова. Перед нами правдивый и вместе с тем литературный рассказ о последнем борении человека, который решает уйти из жизни, хлопнув дверью, оставляя за ней все то, что помогало или