Читать книгу - "Дневник 1939–1945 - Пьер Дриё ла Рошель"

армию. Полное отвращение к стряпне из общего котла, дурацкой работе и дурацкому общению. Слишком большая цена за несколько минут священного трепета, за то, что прежде меня так влекло и манило. Я слишком измучен необходимостью думать обо всем этом — гораздо больше, чем необходимостью писать. Писание — такая пустая затея. Мыслительная деятельность, будучи еще более бесполезным занятием, лучший способ бросить вызов судьбе.

— Обедал в пятницу 29 сентября с Бержери[63] у Фабра-Люса[64]. Не видел его по меньшей мере года два. Совершенно тот же, каким я всегда его себе представлял. Все тот же Клеранс. Четкий и ясный отчет о происходящем, выстроенный в сухую и узкую схему. Определенно внятная позиция, за которой скрыта чрезмерная осторожность и осмотрительность. Втайне от всех он страшный пораженец. Интересно, проявятся ли в нем наконец его германские корни. У меня были опасения на этот счет, сразу после войны. Не мечтает ли он стать Statthalter (наместником), оставив мысль стать председателем Совета, диктатором?..

Он говорил, не закрывая рта, и как всегда остался доволен успехом своих застольных речей. Он живет ради всех этих мелких закулисных побед. Утверждал, что днем собирался дать по мозгам Даладье в Комиссии по иностранным делам, но заседание не состоялось! И Соервен, зная об этом, позволял ему говорить!

Фабр-Люс тоже пораженец. Капитулянтство городских верхов. Известное дело. Граждане Кале всегда готовы намылить веревку, чтобы спасти свое барахло. Но о каком имуществе может идти речь? Капитализму во Франции пришел конец.

Конечно же, эта война начата из рук вон плохо. Но Франции ничего не остается, как умереть, сражаясь. Ее победа была бы столь ничтожна. Ни Франция, ни Англия не имеют жизнеспособных идей, чтобы переделать Европу. Элиты этих стран слишком ослаблены, чтобы придать форму Женеве, привнести новые здоровые и сильные идеи. Они твердят о переделе Чехословакии, Польши. Но этих государств недостаточно, чтобы уравновесить Германию и Россию, и мы имеем тому доказательство: имеем то, что имеем.

Евреи и франкмасоны не сумеют положить начало дунайско-балтийской империи. Они создадут армию Лиги Наций. Тогда Европа станет какой-нибудь Швейцарией во главе с еврейским Генеральным Штабом. Меня это вовсе не прельщает.

— Я с ума схожу от мысли, что Моррас умрет, не оставив наследника. Я мучаюсь этим вот уже двадцать лет подряд. Я должен был бы стать его продолжателем. Это дело было мне вполне по плечу. Но я не вхож в этот неведомый и, по всей видимости, закрытый мир. А. Ф. Гаксотт меня ненавидит и сторонится. А кроме него больше не с кем работать. Надо бы с ним повидаться.

— У Фабр-Люса мы только что узнали о результатах 2-го визита Риббентропа в Москву. Мои капитулянты переметнулись на сторону вражеской пропаганды: Польша уничтожена — нам незачем больше воевать! Нам нужно, заключив мир или временное перемирие, сбиться в один западный блок: Франция, Англия, Италия, Испания. Эти все еще цепляются за Италию, как другие французы еще вчера цеплялись за Россию.

С 1870 года французы надеются на союзников, чтобы все уладить. Я не пложу детей, но у меня будут союзники, которые будут сражаться вместо меня.

Бержери охотно перечислял наши слабости в бомбардировочной авиации и противотанковой артиллерии. Докладывал о поставке русских самолетов немцам.

Соервен, как заправский двойной агент, покачивал головой.

Я только что написал статью для «НРФ»[65], которая не оправдала моих надежд. Слишком часто я смотрю на вещи сквозь призму истории. Я мечтаю о более глубоком анализе. В противном случае надо было бы стать просто историком. Возможно, это и было моим истинным призванием. Но какой это адский труд! И что бы тогда стало с моей дорогой ленью?

— В другой раз ужинал с еврейками-полукровками. Это отродье всегда возвращается в исходную позицию. После ужина они уговаривают меня присоединиться к евреям. Таким, что хуже некуда, к этим умникам-тугодумам. Типа Блока, Пруста. При этом окопавшимся в тылу, несмотря на вполне призывной возраст, и рассуждающим о войне сверх всякой меры. Я пытаюсь их разубедить, отчего те страшно возмущаются. Как только начинаешь им перечить, они сразу думают или прямо так и заявляют, что их преследуют.

Снова подумал о книге о евреях, которую давно хотел бы написать, взяв за основу всю историческую и психологическую подоплеку и перемешав с анекдотами, воспоминаниями, характерными чертами. Все бы, наконец, увидели умного антисемита, лучшего друга евреев.

Прежде всего я испытываю к ним физическое отвращение. Конечно. Потом я нахожу их не очень умными, не очень глубокими. И совсем неартистичными. Лишенными вкуса, чувства меры.

О, это чувство меры. Эта их манера никогда не чувствовать того, что они заставляют чувствовать нас самих.

Во-первых, они не знают, что они самозванцы, что никогда ни один народ (кроме цыган) не позволил себе вот так прийти и обосноваться у другого народа.

Ибо они начали эмигрировать без особой на то необходимости. Ассирийские изгнания, возможно, введя их во вкус. Но никто их не принуждал в самом начале диаспоры (ср.: Гиньбер).

Это чудовищное самодовольство. Их взгляды — нечто непреложное. Государственный строй, из которого они извлекают пользу, всегда хорош. Здесь — либерализм. Там — социализм. Как бы им хотелось быть нацистами и отдать Европу Германии.

Кроме того, необычайная наивность Банда. Последний сдает их палачу. Но во Франции нет палача, разве что для самых старых французов. И это правильно, ибо все они маразматики.

— В очередной раз демократии ждут решений Сталина, Гитлера, Муссолини. Сформируют ли они триумвират? Мы переживаем период начала имперской эпохи в Риме.

— Когда я снова увижу хоть какую-нибудь живопись? Как мне будет ее недоставать. Я хотел бы быть художником. Самое эфемерное, самое бесполезное искусство. Когда расписываешь стены, время летит еще быстрее, чем когда ты со стеной говоришь.

— Что будет со мной и с Белукией? Как она будет выносить мое воздержание во всем? Она меня, конечно, нежно любит. Она окунулась с головой в работу, чтобы ничего этого не видеть, ни отправки своего сына, ни того, что стареет. Милая, как я хотел бы помочь ей преобразиться во времени, проникнуться Духом перемен.

— Патриотизм вспыхивает во мне, как привычная Реакция на некоторые речи, некоторые перспективы. Но нет больше никакого энтузиазма.

Как любить эту Францию, которая думает то, что я Ненавижу.

Обед у Корто. Присутствующий: Мондор. Корто сетует на безотрадность сложившейся обстановки. Мондор кажется развязнее, чем обычно — больше иронизирует, нежели рассуждает.

Отваживаемся завести разговор о евреях. Как и большая часть французской элиты, мы к ним питаем отвращение, но не