Читать книгу - "Дневник 1939–1945 - Пьер Дриё ла Рошель"

де Монтерлана «Сон» (1922). Альбан, основной персонаж романа, воплощает опыт многих двадцатилетних парней того времени, ринувшихся на войну не столько по обязанности, сколько из внутреннего побуждения испытать себя, оценить собственную силу. Речь идет не о патриотическом порыве, влияния которого, правда, особенно в первые месяцы войны мало кто избежал, а об индивидуальном поступке, своего рода вызове смерти, состязании с ней. Война кажется ему некоей опасной игрой, ставкой в которой выступает человеческая жизнь, игрой, в чем-то сходной со спортом (другая тема романа и последующего творчества писателя), но гораздо более рискованной и потому гораздо более мужественной. «Война будет всегда, ибо всегда найдутся двадцатилетние дети, которые будут порождать ее силой любви»[28]. Кроме собственно военной тематики, книга Монтер-лана по-новому освещает тему мужской дружбы, которая предстает своего рода аскезой, постригом, обетом, подразумевающим определенный образ или стиль жизни, основанный на некоем кодексе мужественности. Несмотря на ярко выраженные мотивы наваждения, в котором пребывает герой, будто бы зачарованный смертью, роман воспринимался современниками как правдивое свидетельство о военном опыте французской молодежи начала двадцатого века. Пацифистские настроения послевоенной Франции приглушили воинственное звучание первых книг Монтерлана, да и сам писатель в дальнейшем отходит от военной тематики, однако непритязательная и порой неловкая искренность «Сна» делает эту книгу одним из самых знаменательных памятников Большой войны.

«Путешествие на край ночи» (1932) Луи-Фердинанда Селина показывает войну с другой стороны, с изнанки, где героизмом даже не пахнет. Но книга заключает в себе безжалостное обвинение современности вообще — в таких ее составляющих, как европоцентризм, американизм, сама структура французского общества — и потому может рассматриваться как доскональное, почти клиническое исследование тех элементов западного сознания, которые в некоторых отношениях были в ответе за войну. Мало того, исключительное положение романа Селина во фронтовой французской литературе определяется тем, что он, в отличие от большинства произведений, написанных непосредственно после войны, заключает в себе беспримерное по жестокости и откровенности описание отношений человека со своей собственной смертью, подрывающее уже структуру человека. Не смерть Бога, но смерть человека, столетиями выстраивавшего себя по образу Божьему, задает трагический пафос письма Селина. Не пресловутая ломка литературного языка, не стихия разговорной речи повествования, которая, в сущности, роднит автора «Путешествия…» с тем же Барбюсом или Доржелесом, но тотальный показ бесчеловечности человека делает Селина выдающимся свидетелем агонии гуманистического идеала. Сознание смертности, бренности, ничтожества удела человеческого уже не опирается на христианские понятия смирения, униженности человека перед Всевышним; напротив, оно становится началом того человеческого содружества, дружбы человека с самим собой и ближним, что только крепнет от усиления человеческого ничтожества. «Путешествие на край ночи» — это путешествие на край человечности, встреча с тем, что на находится по ту сторону человека, непрестанное сообщение между жизнью, что опускается на самое дно человечности, падшей так низко, что дальше некуда, и оправдывающей все, даже самую что ни на есть низость, смертью.

Между жизнью и смертью, или От героического до посредственного…

Летом 1942 г., готовя к переизданию свой главный роман «Жиль», который вышел в свет в 1939-м с большими купюрами, сделанными французской военной цензурой, Дриё пишет предисловие, в котором как нельзя более точно характеризует свое место во французской литературе 20–30-х годов: «Я располагаюсь между Селином — и Монтерланом и Мальро. Я рассказал строго о том, что видел собственными глазами, как Монтерлан в „Холостяках“, хотя и с определенным движением в сторону диатрибы Селина, удерживая себя в строгих рамках, так как, хотя я и являюсь большим любителем и защитником некоего рода безмерности в истории французской литературы, на практике я нормандец, и как все нормандцы, неукоснительно подчинен уставам Сены и Луары. Было во мне и стремление сойти, подобно Мальро, с французских стержней, но я был излишне захвачен драмой Парижа чтобы искать чего-то за границей; и если мне случалось отправиться в Испанию, Германию или Россию, то лишь для того, чтобы укрепиться в своих предвидениях, целиком и полностью сосредоточенных на Франции. Зачастую я горько посмеивался, размышляя об узости, мелочности драм, которые рассмотрел под микроскопом в „Жиле“, сравнительно с размахом тем у Мальро, Жионо — размахом, для которого, казалось, я был рожден. Франция — страна художников, где Домье выражает насущную необходимость в точности так же, как и Делакруа»[29]. В этой самооценке нет ни одного случайного или необязательного определения: подобно Монтерлану, Дриё-писатель появляется на волне французской фронтовой литературы и говорит в первых своих книгах только о том, что ему самому довелось увидеть — война, смерть, сопротивление человека смерти и его зачарованность смертью, искание силы, дружбы, ценностей, разочарование в мирной жизни, которая знать ничего не хочет (да и не может) об опыте войны; с самого начала творческого пути в этих темах мелькают сатирические нотки, которые действительно не дотягивают до высот беспощадной сатиры Селина, хотя нацелены на те же отжившие свое ценности буржуазного мира — индивидуализм, либерализм, гуманизм; несмотря на глубокий, неподдельный интерес к величественному, грандиозному во французской литературе, к тому, что как-то связано с ломкой сложившихся эстетических концепций, сам Дриё в общем остается в рамках классического письма, никак не затронутого современными ему модернистскими (сюрреалистическими) поэтическими исканиями, что, правда, следует объяснять не только приверженностью идеалам Сены и Луары, но и определенной сдержанностью в отношении собственно современной (модернистской) литературы, в которой он видит прежде всего выражение и продолжение того же самого декаданса, полного упадка западной культуры; несмотря на известный вкус к литературной экзотике, к перенесению героев в «иные дали», сближавший его с Мальро и выражавший все то же неприятие современной Франции, Дриё-писатель сосредоточен на парижских драмах, в 30-годы он полагает, что судьба современного человека решается не только в героических схватках, но и в обычных присутственных местах, в кабинетах и коридорах учреждений, кафе, а главное — в супружеских постелях, в изменах, случайных встречах, неудавшихся любовных историях; в общем, не обладая, конечно же, размахом творческого гения Делакруа, с полотнами которого можно сопоставить наиболее патетические сцены «Удела человеческого» или «Надежды» Мальро, Дриё несомненно близок Домье, изобличавшему в своих политических и бытовых карикатурах торжество посредственности в буржуазной жизни. Можно было бы даже сказать, что Дриё остается посредственным писателем или, точнее, замечательным описателем посредственности, который, отнюдь не мня себя гением, ни на миг не забывая о собственных слабостях, делает посредственного человека, в коего многое вкладывает от себя, персонажем своих сочинений, заставляя вспомнить о том, что в человеческой жизни далеко не все могут быть героями. Правда, необходимо еще одно уточнение: это глубокое понимание