Читать книгу - "Дневник 1939–1945 - Пьер Дриё ла Рошель"

Первая книга Дриё — сборник стихотворений в прозе «Во-прошание», который выходит в свет в 1917 г. и который почти полностью составлен из стихов, написанных в госпиталях: оказавшись с первых дней войны на фронте, Дриё был трижды ранен. Эти стихи, в которых сам писатель, а вслед за ним и исследователи его творчества усматривали влияние религиозно-мистической символики и возвышенной ритмики Поля Клоде-ля, представляют собой своего рода фронтовой «лирический дневник», в котором наряду с «божественным порывом первых дней войны» звучат темы глубокой подавленности простого солдата окопной жизнью. В книге раздается пронзительный крик страдающего маленького человека, его отчаяние перед неумолимой смертью, непонимание, которым его встречает мирная жизнь, но главное в ней — гимн войне, как возможности революционного обновления общества и человека: «Война оглашает подобное девственности величие молодого народа или укрепляет взрослый народ, дабы тот достиг вершин»[30].

Вместе с тем в книге слышны нотки неприятия современной Франции, которая, несмотря на победу, терпит сокрушительное внутреннее поражение, поскольку отказывается поддерживать в себе воинственный дух галлов и норманнов. Сам Дриё говорил впоследствии, что «Вопрошание» поняли бы скорее в Германии, России или Италии, то есть в государствах, где война стала импульсом глубоких социальных преобразований.

Не что иное, как резкое неприятие современной Франции, сближает Дриё с группой поэтов-сюрреалистов, заявившей о себе в первые послевоенные годы (А. Бретон, Л. Арагон, П. Элюар и др.). Французский сюрреализм начинается с войны — как в буквальном смысле, поскольку история литературного движения берет свое начало с 1916–1918 г., так и в фигуральном смысле, поскольку сюрреализм, по определению, есть открытая война реальности буржуазного мира. Эта война ведется поначалу чисто литературными средствами: (вспомним о скандальном «Трупе»), вместе с тем требует сближения литературного авангарда с авангардом политическим, который был закреплен вступлением ведущих поэтов движения в компартию (1927). Дриё, поначалу разделявший бунтарство сюрреалистов и даже разжигавший его («Труп» во многом именно ему обязан своей жизнью), отходит от поэтов, распознав с присущей ему восприимчивостью, что сюрреалистической революции суждено остаться революцией сугубо эстетической: он пишет ставшую знаменитой статью «Главная ошибка сюрреалистов» (1925), которая знаменует его принципиальный разрыв с литературным авангардом, хотя следует отметить, что Луи Арагон останется на некоторое время одним из самых близких его друзей.

Будучи близок к сюрреализму в неистовом отрицании современности, Дриё, в отличие от них, подкрепляет это отрицание углубленным анализом социально-политической ситуации в послевоенной Франции. Вдохновляясь биоцентричными концепциями Ф. Ницше и Г. Спенсера, задействовав свой собственный военный опыт, он определеннее и острее многих современников ставит проблему численности и качества народов Европы, Востока и Нового света, значения этих показателей в политической жизни[31]. В книге «Масштаб Франции» (1922) он представляет на суд читателей демографические уроки Большой войны, выражая глухое, невротическое переживание упадка витальной силы нации, характерное для общественного сознания первой трети XX века. Согласно концепции Дриё, Франция в 1914 г. была подавлена именно числом немецких войск и их организацией, победа 1918-го была обеспечена опять-таки вмешательством многочисленных американских соединений. Эта победа лишь прикрывает внутреннее поражение французов: представляя собой старую нацию, с одной стороны, уповая на классические ценности «меры», с другой стороны, погрязая в моральном и физическом декадансе, она принуждена уступить авансцену политической жизни молодым, варварским народам Америки, России, Китая. Но если Франция гибнет, ставить приходится на Европу. Однако спасение Европы заключается отнюдь не в поощрении плодоносности отдельной нации: «Следовало, чтобы кто-нибудь в Европе — кто не так, как Франция, забыл об античных регулирующих законах — остановил бы это слепое семяизвержение»[32]. Европа призвана брать не числом, а умением, рациональной организацией европейских народов, внутренней иерархией, которая только и может остановить разрушительную внешнюю силу: «Нельзя плодить европейцев так, как плодятся на Востоке. Мы не кули. Нельзя без конца плодить работников и воинов»[33]. Европа нуждается в европейской аристократии, касте героев, которая, невзирая на национальные противоречия, сумеет противостоять повальному господству масс.

Эта идея единой Европы или, иначе говоря, «настоящая европейская мистика»[34], вырвавшаяся на свет в первом эссе, пронизывает все философско-публицистические книги Дриё, образуя своего рода подвижный центр, перемещения которого определяются чуткой реакцией писателя на исторические катаклизмы 20–30-х годов: «Юный европеец» (1927), «Женева или Москва» (1928), «Европа против отечеств» (1931), «Фашистский социализм» (1934), «Дорио, или жизнь французского рабочего» (1936), «Рядом с Дорио» (1937) и др.

Политический выбор Дриё определяется в 1934 г. после поездки в Германию, где он воочию убеждается в размахе нового политического движения, за которым до сих пор лишь внимательно следил из своего французского «далека». Вернувшись во Францию, он публикует этапную статью «Масштаб Германии», в которой открыто высказывает симпатии гитлеровскому режиму, выражает убежденность, что политический «масштаб» Германии сегодня — образец для Европы: «Я задаюсь вопросом: не скрывает ли бедность, которую выказывает Германия, какого-то морального богатства. Да, конечно же, в гитлеровской Германии есть какая-то моральная сила»[35]. Хорошо известно, что первые годы гитлеровского режима вселяли сходные надежды далеко не в одного Дриё. Мартин Хайдеггер, объясняя в 1945 г. в письме к председателю «Политического комитета по чистке» свое поведение в начале тридцатых годов, замечает: «Я полагал, что Гитлер, взяв на себя ответственность в 1933 г. за весь народ, осмелится отойти от партии и ее учения и что случится встреча вся и всех на почве обновления и единения ввиду ответственности Запада. Это убеждение было заблуждением, в чем я убедился после событий 30 июня 1934 г. В 1933 я вступился, чтобы сказать „да“ национальному и социальному (но не национализму) и „нет“ интеллектуальным и метафизическим основам, на которых стоял биологизм учения Партии, ведь национальное и социальное, как я тогда это понимал, не обязательно увязывались с биологической и расистской идеологией»[36]. Делая поправку на то, что в 1945 г. Хайдеггер вынужден оправдываться, припоминая печально знаменитую «Ректорскую речь» от 1933 г., в которой выражалась все та же убежденность в том, что пришедшее к власти движение несет в себе «возможность объединить и обновить народ изнутри ради того, чтобы найти его историческое и западное определение», невозможно не признать, что искушение быть одновременно и патриотом (встать на службу нации), и социалистом (встать на службу народу, не принимая в расчет классовые интересы) преследовало и самых прозорливых из тех, кого беспокоила судьба Запада[37]. Кроме патриотического и социального немецкому фашизму удалось задействовать в собственном политическом мифотворчестве и воинский элемент: из первой мировой войны Германия вышла с поражением, а затем с унижением Версальского мирного договора, что