Читать книгу - "Дневник 1939–1945 - Пьер Дриё ла Рошель"

не могло не обострять национального самосознания, внося в него мотивы болезненной неудовлетворенности и озлобленности, которые и были востребованы в «нацистском мифе»[38]. Однако еще до того военный опыт Германии в первой мировой войне был задействован в разработке мифа Третьего рейха, он становился мотивом и более глубокой рефлексии, которая в некоторых отношениях шла вразрез с поистине «футуристическим» проектом гитлеризма. Эрнст Юнгер в знаменитой книге «Война как внутренний опыт» (1922) показывает, что в современном мире недостает «культуры войны», а именно морального сознания, что война может быть «делом чести». Невзирая на пацифистские настроения послевоенной Европы, Юнгер рисует образ нового героя, «ландскнехта», «совершенство во плоти»: «Вот он новый человек, гениальный солдат, элита центральной Европы. Настоящая новая раса — умная, сильная и волевая»[39]. Этот гимн герою, который сражается не за что-то, а просто потому, что не может не сражаться, ибо должен это делать, оказывается, так сказать, мажорным сопровождением трагического осознания того, что в войне 1914–1918 г. боролись не столько различные государства, сколько два мира — мир аристократической, монархической Европы с ее идеологией индивидуальной чести и мир демократии с ее идеологией общественного договора. Подобно Дриё, Юнгер или Хайдеггер мечтают о новом обществе, об обновлении индивида или даже народа; историческая ситуация в Европе, как она сложилось к началу 30-х годов, не оставляет для тех западных интеллектуалов, кто действительно озабочен «социальным» и «национальным», кто активно не приемлет сложившегося положения вещей, иного выбора, кроме вдохновленного Марксом коммунизма, в котором очевидно проступала угроза «господства рабов», и оправдывавшего свою волю к власти философией Ницше фашизма, в котором мерещилась возможность обновления Европы под знаком осознания судьбы Запада. Подобно Дриё, Юнгер и Хайдеггер, выбирают второе, однако в отличие от французского единомышленника, имея возможность изнутри убедиться, что захватившему власть движению далеко как до подлинного воинского аристократизма, так и до настоящей воли к обновлению народа, и тем более сознания призвания Запада, они отходят от фашизма, впрочем, не порывая с ним всех связей. Дриё остается верен своему выбору, правда, осознавая с течением времени, что дилемма, которая его к нему подтолкнула, была ложной: и коммунизм, и фашизм не соответствовали высоте возложенных на них эпохой насущных задач по обновлению Европы, скатившись к борьбе за национальное или идеологическое «господство», сопровождавшейся отнюдь не единением всех и вся, а уничтожением того, что этому господству угрожает.

При оценке политического выбора Дриё, в особенности в сопоставлении с фашистскими веяниями в Германии, важно учитывать то обстоятельство, что в отличие от немецкого «нацистского мифа», которому удалось воплотить, реализовать национальные, социальные и воинские чаяния народа в едином сильном государстве, в котором нация, по словам Гитлера, оказалась лицом «коллективного и священного эгоизма», французский фашизм был в основном фашизмом завистливым, ревнивым, подражательным и оттого симуляционным. Завидуя той силе, что обнаруживала себя за Рейном, французские фашисты волей-неволей хотели перещеголять своих немецких единомышленников, хотя бы на словах. Именно этим объясняется несдержанность а то и эпатажность публицистических работ Дриё 30-х годов. В 1934 г. выходит самая скандальная его книга — «Фашистский социализм». В одном из интервью того времени, объясняя свой замысел, он признается: «Что До меня, я просто испытывал потребность сказать, что я был фашистом. Мне казалось, что у меня было для этого превосходное основание — заняться самым неотложным, порвать как можно быстрее. Сегодня для большинства французов самая насущная задача состоит в том, чтобы порвать, порвать с некими предрассудками левых и некими предрассудками правых. Итак, я сказал „фашист“, для того чтобы обозначить свое стремление порвать с грехами левых, которые только и способны, что на жалкую парламентскую борьбу»[40]. Говоря о расхождениях немецкого и французского фашизма, нельзя упускать из виду и того, что их программы при всех возможных сходствах отличались принципиальной направленностью временных векторог: если фашизм во Франции, несмотря на все его попытки отмежеваться от консервативной идеологии «Аксьон франсез», больше тяготел к прошлому, к идее великой дореволюционной Франции или, как в случае с Дриё, устремлялся к расплывчатому идеалу единой Европы, который не имел тогда никаких шансов стать связующим звеном Запада, то фашизм в Германии вдохновлялся куда более насущной и актуальной задачей воссоздания единого национального государства, которая ставилась болезненным сознанием нехватки, если не отсутствия, настоящей немецкой государственности[41]. И если все равно сама идея Третьего рейха являлась в определенной мере «политической фикцией», или «эстетизацией» национального и социального, построенной на «вере в необходимость для организации национального сообщества некоей фигуры»[42], иначе говоря, являлась миметической, то идея французских фашистов оказывалась дважды миметической — подражанием подражания, призраком призрака.

С другой стороны, важен еще один момент: фашизм во Франции не осуществился или же существовал в основном в словесных, литературных формах, не достигая реальной политической власти в силу того, что к этому времени в Республике сложилось обладавшее реальным политическим могуществом правое крыло. Правые не приняли Жоржа Валуа, видя в нем провокатора, активно боролись с ним, создавая всевозможные политические организации типа «Лиги патриотов», «Патриотической молодежи» и т. п. Такая же участь постигла партию Жака Дорио, который кончил жизнь лейтенантом СС. Наконец, нельзя не принимать во внимание того, что движение «Аксьон Франсез» по-прежнему пользовалось огромным влиянием в консервативно настроенных кругах общества, не принимавших крайностей фашистского движения. Вот почему на страницах «Дневника» Дриё корит себя за то, что не стал продолжателем дела Шарля Морраса: политический авторитет такого начинания был бы куда более весомым и мог принести писателю по-настоящему широкое народное признание. В принятии фашизма Дриё руководствовался среди прочего и чисто литературным сознанием «красивого жеста», отчаянного вызова большинству, о чем наглядно свидетельствует дневниковый рассказ о повторном вступлении во Французскую народную партию: абсолютно «бескорыстное действие», в котором не было ни малейшей надежды на успех. «Французский фашизм» является темой скорее истории литературы, нежели политической жизни. По существу говоря, самыми известными французскими фашистами остались писатели: Дриё, Т. Молнье, Р. Бразийак.

Тем не менее, сам феномен фашизма во Франции, стране, которая стоит у истоков либерально-демократического проекта, показывает, насколько трудно современному сознанию давалось самоотождествление с демократией, показывает, что этому сознанию определенно чего-то не хватало как в плане политических перспектив, так и в области человеческих ценностей. Важнейшим элементом идеологии представала задача снятия классовых противоречий, которая выражала потребность в ином, нежели теория общественного договора, принципе социальности. В своей книге «Фашистский социализм» Дриё обращает внимание на то, что в современном обществе вовсе не один лишь пролетариат достоин звания трудящегося: «Мы все трудящиеся. Крестьяне и буржуа тоже трудящиеся — как