Читать книгу - "Дневник 1939–1945 - Пьер Дриё ла Рошель"

политические пристрастия. Единственным близким мне по духу человеком я считаю Эрнста фон Саломона[57] в Берлине. Он сражался в отряде особого назначения, отсидел шесть лет за убийство Ратно и при этом не был нацистом и отказался участвовать в триумфе Гитлера. Его идеи были схожи с идеями Гитлера. Но это сходство идей человека слова и человека дела не имеет ничего общего.

«Жиль» вне всякого сомнения является жестоким обвинением режиму и, в частности, нравам его правящей верхушки. Если Жироду и Бурде его читали, их заденет за живое.

Бурде выглядит если не расстроенным, то по меньшей мере ужасно вялым. Этот опиум. Как подумаешь, что этот человек был офицером альпийских стрелков в 14-м. Что делает с человеком мирное время!

Что касается его жены, эта профессорская дочка проявляет какое-то усердие во всем, даже в пустяках.

Она всегда плохо одета, от Пату или Ланвен, причем в готовые модели, ничего не меняя на свой вкус.

А ведь она была красоткой, которую я когда-то хотел соблазнить, но увы… Меня постигло жестокое разочарование. И я жестоко отомстил. Как-то вечером, в гостях я бросил ей в лицо: «Я не люблю пустой болтовни» — или что-то в этом роде.

Я ненавижу весь этот официальный, хорошо устроенный мир. Франция напичкана литературой. Официальное выступление Жироду по радио о событиях в Польше[58] останется примером этой путаницы в сознании последних французов между литературой и действительностью.

Литература может быть действительностью даже большей, чем сама действительность, но последняя создает литературу. Ее образы не берут действительность за образец, они приспосабливают действительность к своему бессознательному развертыванию. Жироду — это преимущественно литература декаданса, риторика. Это великий риторик. Для него события, случаи из жизни — всего лишь ничего не значащий повод, для того чтобы запустить свою систему образов и метафор, и система эта наглухо закрыта, неизменна. Составить перечень его немногочисленных приемов не стоило бы никакого труда.

Это выпускник Эколь Нормаль, метр в академических кругах, шишка. Партия радикалов в полном составе. Теперь они держат в руках всю Францию, всю литературу.

А нам — буржуазным писателям, свободным художникам — остается только подыхать.

Дорогу выпускникам Эколь Нормаль! Они перекрыли все пути и справа, и слева: с одной стороны, Т. Монье, Бразильяк и Гаксот[59], с другой — Шамсон, Жироду и прочие. А еще «ученики Алена»: Моруа, Прево… И Полан, это одно и то же, Птижан, весь «НРФ».

А еще я радуюсь, что больше не женат, видя жену писателя, которая одобряет все его мелкие дрязги и причуды, защитницу, которая преувеличивает и выставляет напоказ все недостатки своего мужика (позволяя себе в то же время изменять ему с его же учениками и вообще кем попало).

Женщина всегда предает мужчину.

Ни за что на свете я не хотел бы иметь жену, которая отдает на съедение моим друзьям (недругам) каждую черточку моего характера, всю мою подноготную. Жена словно камердинер, которого пригласили к столу и который начинает разглагольствовать: какой гений не померкнет в очах камердинера.

Такая прелестная женщина, как г-жа Мориак, с ее безмятежной красотой, полной тайной душевной силы, — стоит только завести разговор о ее несносном муже-академике, вдруг становится отражением этого мира происков и козней, злобы и мелочных нападок. На какой-то миг она становится уродиной.

Чутье меня никогда не подводило, я всегда остерегался женщин. Вот откуда — бордель.

Слишком ленив, чтобы марать руки.

16 сентября

Для меня война так и не началась, как я и думал. Меня не призвали, и я остался дома.

Меня призвали на несколько дней по ошибке. Поскольку я никогда не сообщал властям о перемене места жительства, они все еще думали, что я живу на улице Эд. Детай, откуда я съехал больше двадцати лет назад! Это краткое пребывание (как в сентябре) на сборном пункте территориальных войск укрепило мое отвращение к пересадкам в гущу возбужденного демоса.

Я очутился среди этих торгашей, именуемых народом, который еще можно терпеть под огнем, но не в тнлу. Что им сказать? Я отличный притворщик, но уж слишком жизнерадостный. Не вызовет ли у них подозрения моя чрезмерная прямолинейность, моя резкость? Может, все это звучит неискренне? Могу ли я скрыть свое глубокое безразличие к происходящему?

Я уже вышел из этого возраста и потерял вкус ко всем этим душещипательным играм. Как ужасно для человека, который писал о какой-нибудь войне (или о войне вообще), оказаться в другой войне. Вторичность просто убивает.

Я не приму никакого участия в этой войне (как и в той, которую мне навяжут), разве только найду себе хоть сколько-нибудь достойное применение, в чем я сомневаюсь, — учитывая мое невысокое звание, отсутствие житейской сметки и недоверие, которое я вызываю в офицерских кругах.

В любом случае, Жироду меня здорово кинул. Но он мне ничем и не обязан; он никогда не чувствовал с моей стороны ни особой симпатии, ни общности интересов — ничего такого, что бы могло его пронять.

Бедняга — завален работой, и вскорости его турнут! В «Континентале» он ничего не может сделать без денег, имея в подчинении 300 вшивых интеллигентов, жаждущих окопаться в тылу и хорошо пристроиться.

Но может, в конечном итоге, все обретет свой истинный смысл и Республика радикалов признает наконец своего пиита, учителя декаданса и барокко, жалкого подражателя Сенеке.

Безупречность во всем. Сообщение о Польше я смаковал как изысканное блюдо: ему понадобились все эти сложные вычурные обороты, чтобы поведать о начале поражения, чтобы после Чехословакии сказать последнее прости покинутой Польше. Нужен был именно ритор, чтобы выговорить последнюю ложь под звуки своей слащавой лиры.

Я почувствовал также глухую ненависть Моруа (которого я малость потрепал этой зимой в «Же сюи парту»), когда пришел предложить им план действий в

Испании, где меня хорошо примут как бывшего сподвижника Дорио и «французского фашиста» (sic!).

Мне в сопровождение дали этого недотепу Вильбе-фа, оказавшемуся на поверку не таким уж простым. Я высказал ему свои соображения по поводу этой командировки в Испанию, и он тут же начал тянуть одеяло на себя, хитря и извиваясь, как заправский шут.

— Подамся ли я в английскую армию? Но на хрена я им сдался? Переводчиком — так это интересно не более 5 минут в день. Удастся ли мне попасть в хоть сколько-нибудь серьезное соединение войск? Я мечтаю о работе в каком-нибудь разведывательном отделе. Художественный обман.

— Временами мне очень хочется, чтобы меня освободили от призыва (болезнь сердца в продвинутой стадии, анкилоз предплечья, болезнь печени, геморрой, грыжа