Читать книгу - "Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер"

руководства и настоятельно советуем Коминтерну также отказаться от такой ответственности. Мы прямо говорим китайским крестьянам: вожди левого гоминьдана... неизбежно предадут вас, если вы пойдете за ними... а не станете создавать собственные независимые Советы... [Они] десять раз объединятся с Чан Кайши против рабочих и крестьян».

В Кремле все еще шли эти перепалки, когда на дальнем юге Китая предсказания Троцкого начали сбываться. В мае произошел так называемый Чаншинский переворот. Уханьское правительство, в свою очередь, начало бороться с профсоюзами, отправляло войска на подавление крестьянских восстаний и ударило по коммунистам. Советская печать умалчивала об этих событиях почти месяц110. Резолюции Исполкома, продиктованные Сталиным и Бухариным, невероятно устаревали еще до того, как выходили в свет, и Сталин торопился сочинить новые инструкции для Китайской компартии. Он по-прежнему приказывал ей оставаться в левом гоминьдане и поддерживать Уханьское правительство, но требовал, чтобы коммунисты протестовали против подавления крестьянских восстаний и советовали Уханьскому правительству прибегать к помощи крестьянских Советов для обуздания этих восстаний, вместо того чтобы использовать войска. Однако к тому моменту левый гоминьдан изгнал коммунистов из своих рядов. В течение июня и июля раскол между ними углублялся и возникли условия для примирения левого гоминьдана с Чан Кайши.

Последствия этих событий сразу же проявились в Москве. Троцкий почти ежедневно протестовал против сокрытия информации. Зиновьев просил, чтобы партийный суд осудил Бухарина как редактора «Правды», ответственного за это сокрытие. Зиновьев и Радек наконец-то согласились вместе с Троцким потребовать, чтобы коммунисты порвали с левым гоминьданом, но это было бессмысленно, ведь левый гоминьдан уже сам порвал с коммунистами, и даже Сталину не оставалось ничего иного, как посоветовать поступить точно так же.

В реальности Сталин уже готовился к одному из резких политических поворотов, намереваясь пойти «ультралевым» курсом, который к концу года, на откате революции, привел китайских коммунистов к кровавому и неудачному Кантонскому восстанию. В июле Сталин отозвал из Китая Бородина и Роя и послал вместо них секретаря комсомола Ломинадзе и немецкого коммуниста Хайнца Нойманна; оба ничего не смыслили в китайских делах и страдали склонностью к «путчизму», намереваясь провести переворот в Китайской компартии. Они объявили Чен Дусю, неохотно, но добросовестно исполнявшего приказы Сталина и Бухарина, негодяем и «оппортунистом», превратив его в козла отпущения за все неудачи.

Во внутренних делах Сталин по-прежнему эксплуатировал угрозу войны и антикоммунистического крестового похода, что позволило ему усилить нажим на оппозицию. Многих вождей оппозиции он отправил за границу под предлогом различных дипломатических миссий. Пятаков, Преображенский и Владимир Косиор вместе с Раковским оказались в парижском посольстве. Каменева назначали послом к Муссолини — трудно было придумать более досадное и унизительное поручение для бывшего председателя Политбюро. Антонов-Овсеенко был в Праге; Сафаров — комсомольский вождь-зиновьевец — получил назначение в Константинополь; других послали в Австрию, Германию, Персию и Латинскую Америку. Таким образом ведущая группа оппозиции была в основном рассеяна. Что касается «восьмидесяти четырех», то их одного за другим понижали в должности, наказывали и под предлогом административных назначений перемещали в отдаленные провинции. На низших уровнях репрессии шли почти в открытую: рядовых партийцев увольняли и ссылали в глушь без всяких объяснений.

Оппозиция в отчаянии пыталась защищаться, протестуя против скрытых форм депортации и ссылки, но ничего не добилась. Правящие фракции усматривали в любой попытке самозащиты новые проступки, оправдывающие новые репрессии. Каждая жалоба воспринималась как еще один признак злокозненного неподчинения, каждый вопль и даже стон протеста — как призыв к бунту. Сталинисты и бухаринцы так старались вывернуть намерения оппозиции наизнанку и представить ее даже самые робкие жесты как акты неслыханного неповиновения, что в результате каждый такой жест действительно становился актом неповиновения — от оппозиционеров требовалось самое упрямое неподчинение, чтобы подавать какие-то жалобы, а каждый стон звучал грозным набатом к восстанию. Любой инцидент, даже самый тривиальный, мог разжечь безумные страсти во фракциях, поднять их на дыбы и сотрясти партию и правительство.

Одним из таких инцидентов стал «митинг на Ярославском вокзале». Примерно в середине июня Смилга получил приказ покинуть Москву и отправиться к новому месту службы в Хабаровск, на маньчжурскую границу. Смилга — вождь Балтийского флота в Октябрьскую революцию, видный политкомиссар в годы Гражданской войны и выдающийся экономист — был одним из самых уважаемых и популярных вождей зиновьевской фракции. В день его отбытия из Москвы на Ярославском вокзале собралось несколько тысяч оппозиционеров и их друзей, чтобы проводить Смилгу и провести демонстрацию против ведущихся исподтишка репрессий. Толпа была обозлена, и демонстрация получилась беспрецедентная. Она проходила в публичном месте, среди людского скопления, обычного для крупного железнодорожного узла. Беспартийные пассажиры и прохожие, смешавшись с демонстрантами, слышали их нелицеприятные отзывы о партийных вождях и запоминали возбужденные реплики. Кроме того, с речами выступили Троцкий и Зиновьев. Из-за этих обстоятельств проводы Смилги стали первой публичной, хотя отчасти непреднамеренной, демонстрацией против правящей группировки. Троцкий, осознавая всю деликатность ситуации, обращался к толпе сдержанно, никак не ссылаясь на внутрипартийный конфликт. Кажется, он даже не упоминал причину протеста, а вместо этого самым серьезным тоном говорил о международной напряженности, об угрозе войны и о необходимости сплочения всех честных большевиков и граждан вокруг партии.

Тем не менее правящая группировка обвинила Троцкого и Зиновьева в попытке вынести внутрипартийные дискуссии на публику. Простых оппозиционеров, уличенных в присутствии на Ярославском вокзале, исключали из ячеек без лишних слов. Отголоски этого инцидента не утихали до конца лета — на фоне постоянной угрозы войны, что вело к нехваткам продовольствия.

«Партия находится в состоянии такого глубокого кризиса, какого она со времени революции еще не переживала», — заявлял Троцкий в письме ЦК от 27 июня. Он ссылался на угрозу войны и на ее побочные последствия, указывая, что, если ЦК сам верит речам агитаторов о неминуемости войны, ему тем более следует пересмотреть свою политику и восстановить в партии нормальные отношения, «ленинский режим». Возможность для этого, указывает Троцкий, налицо: ЦК готовится к новому съезду партии; так пусть же он проведет открытую предсъездовскую дискуссию, вернув всех фактически сосланных приверженцев оппозиции и позволив им принять участие. Но не успело обращение Троцкого дойти по адресу, печать снова заговорила о сговоре оппозиции с иностранными империалистами. На следующий день Троцкий снова обратился в ЦК, сказав между прочим, что Сталин явно нацеливается на физическое уничтожение оппозиции: «Дальнейший путь сталинской группы механически предопределен. Если сегодня она нам приписывает фальшивые цитаты, то завтра будет вынуждена приписывать нам фальшивые действия... Сталинская группа вынуждена будет, и притом в самый короткий срок, мобилизовать против оппозиции все те средства и приемы, какие в июле