Читать книгу - "Дневник 1939–1945 - Пьер Дриё ла Рошель"

Я не умел получать в должной мере удовольствия от путешествий, потому что мне были противны переезды, соприкосновения и вообще люди, с которыми невозможно не сталкиваться. Но зато пожить где-нибудь…

Я бы предпочел быть поэтом, художником, музыкантом. Но автором психологической прозы, каковым я являюсь, — нет. Как это вульгарно. Анализ!

Тщеславным я не был, это правда. Разве что в юности, в тех случаях когда обилие комплиментов и постоянная благосклонность женщин смогли заставить меня поверить, будто я обладаю физическими достоинствами и привлекательностью. Но каждый раз, когда я начинал ухаживать за новой женщиной, всякое промедление заставляло меня думать, что очарование мое навсегда пропало, и отныне я ни одной не способен понравиться. С другой стороны, я всегда сомневался в своем таланте, и потому во мне не было последовательного интеллектуального самодовольства. Но у меня была гордость, гордость совершенно особого свойства, чувство собственного достоинства, вне всякой зависимости от каких-либо исключительных способностей. Этакая чрезмерная гордость, но достаточно пассивная, очень внутренняя, проявляющаяся скорей в хмурости, молчании, в уединенности, чем в шумных проявлениях и ярко выраженных претензиях. А вот позитивной, предприимчивой гордости во мне было маловато, но что поделать, у меня не было амбиций.

Да, амбиций у меня и вправду не было — ни в литературе, ни в политике, ни даже с женщинами. Мне всего-навсего нужна была уверенность, что моему разуму не свойственна пошлость, и если он что-то создает, то в этом есть пусть уж не глубина, но хотя бы чувстве меры.

В политике мной руководило одно лишь любопытство, желание подтвердить на практике свои психологические и нравственные гипотезы. Но уже чуть ли не в самом начале всякий раз, когда я что-то начинал делать, меня останавливала лень, а главное, страх, что мне надоест. Повторяемость и однообразие ходов в какой-нибудь интриге, посредственность политиков, с которыми надо будет постоянно общаться, мелочность личных интересов, из которых нужно скомпоновать общий интерес, утомляли меня с самых первых шагов. Мелочность амбиций вызывала у меня отвращение: ведь и мои амбиции могут быть сходными. В сущности, от действия мне необходим был самый минимум, дабы напитывать свою умозрительность. Возможно, в другой стране я пошел бы дальше. Но я предпочитал любоваться деревьями, женщинами, а не вариться все время в плутовском котле среди людей, замкнувшихся на своих делишках.

Я быстро все бросал, мне нужно было перекидываться с одного на другое, но я отходил от скуки и усталости и неизменно опять вступал в цикл чередующихся занятий. Мне необходимо было всего понемножку; у меня не хватало ни темперамента, ни настроения желать слишком многого от чего-то одного. Это свидетельствует об отсутствии гениальности, которой вечно присуща приверженность к чему-то одному, толкающая к неистовой исключительности, мании, противоестественности. Этот может только ваять статуи, тот — одерживать победы. Не думаю, что когда-нибудь мне встретился гениальный человек, но необыкновенные таланты отталкивали меня своим бешеным характером. Мне надоела посредственность, но я устал и от исключительности.

Женщины очень скоро нагоняли на меня скуку, как, впрочем, и мужчины. Но животные, растения, здания, вещи никогда не надоедают, потому что в них можно вложить все, что тебе хочется, и они не способны открыто протестовать.

Мечтательность заменяла мне мистику, но, возможно, мистики там была подмешана изрядная доля. Мистики мгновенной, ясной, но пронзительной. Длилось это не дольше, чем вспышка молнии, однако повторялось довольно часто. На углу улицы обостренное чувство ирреальности мира, абсурдный характер его символов, распад системы аллюзий, путаница следов, вечно к чему-то ведущих и решительно уводящих в сторону; все это творило нечто, не вмещающееся ни в категорию бытия, ни в категорию небытия. Ощущение, что в каждой минуте сокрыта вечность, что это бесконечно мучительно, но ровным счетом ничего не значит. Никакого умиления человечеством, так как единство с ним ничуть не больше, чем с животными или неодушевленными предметами. Чувство тесной взаимосвязи всего со всем, животных и вещей с людьми. И однако же отвращение к пантеизму: «Это не может быть Богом. Бог здесь, и здесь его нет;

Бог — все это и ни в коей мере не является всем этим».

И: «Бог есть Бог и не есть Бог. Бог есть все и ничто. Нет, Бог не есть все, потому что Бог вне всего». Расту, щий интерес к смерти, но затем, в последнее время, напротив, чувство постижения смерти через жизнь. Неужели настанет время, когда у меня уже не будет даже потребности смерти? И я буду внутри нее, как внутри жизни?

Единственное, что меня по-настоящему путает, это тюрьма. И все-таки не есть ли это наивысший опыт? Может, я должен стремиться к нему?

И хотя мне очень быстро надоедают все занятия и я поочередно их бросаю, я частенько мечтаю быть человеком одного дела, одной-единственной страсти, од-ной-единственной мании. Короче, мечтая быть мономаном, я мечтаю обладать гениальностью. Но это всего лишь грезы, дабы развлечься.

Кажется, я уже писал в дневнике о своей единственной мании, крохотной, но неотступной, заставляющей меня каждый день часами, когда я гуляю или лежу в постели, воображать иные жизни, не такие, как моя, но, в сущности, очень мало отличающиеся от моей. Жизни неизменно статичные, одинокие — жизни рантье. Я представляю себя в какой-нибудь знакомой прекрасно обставленной квартире; я живу на хорошую ренту, веду чисто созерцательную жизнь. Иногда даже воображаю, будто деньги я добываю каким-нибудь волшебным способом. Всю жизнь у меня были подобные инфантильные мечтания.

Никогда не имел влечения к мужчинам, и лишь однажды попытался переспать с мужчиной — из любопытства; мне пришлось принуждать себя. Все кончилось полным провалом, я не испытывал никакого желания, только почти сразу же вспыхнувшее отвращение. Но я очень мил с педерастами, за что они меня люто ненавидят. Среди педерастов у меня много тайных врагов.

Я плохо вел себя с немцами (9 июля 1944 г.). Я сразу ясе выказал свою ярость и досаду, видя их такими слабыми и обреченными. Это не слишком вежливо, но в свою защиту могу сказать лишь одно: я никогда не был германофилом или германоманом. Об этом я всегда говорил, и всем, кто меня знал, это было прекрасно известно. Меня привлекали только Гитлер и гитлеризм. Гитлеризм и до сих пор представляется мне наилучшей, единственной системой для Европы. Коммунизм гораздо последовательней и неизбежней, но у меня до сих пор неприятие гигантских разрушений, которые он несет с собой; они представляются мне куда огромней и глубже, чем те, что совершены гитлеризмом. И я не верю, что