Читать книгу - "Фрида Кало - Хейден Эррера"

Давайте посмотрим, когда Вы напишете мне длинное письмо. Передайте приветы Стаку и Джинетте (Ральф и Джинетт Станкпоул. – Примеч. авт.) и сестрам в Св. Луке (больница. – Примеч. авт.). Особенно той сестре, которая была так расположена ко мне, – Вы знаете которая – я сейчас не помню ее имени. Не забывайте меня.

Любовь и множество поцелуев от

Смерть моего отца была для меня чем-то ужасным. Думаю, это стало причиной того, что мне стало много хуже и я страшно похудела. Вы помните, каким он был красивым и добрым.

Из-за плохого состояния здоровья и смерти отца Фрида впала в депрессию; ее дурное настроение усиливала и война в Европе. Она разделяла с Диего волнения по поводу гибели людей, городов, политических ценностей, которые были уничтожены или разграблены; огорчение усиливалось еще от вторжения немцев в Россию.

Диего всегда любил Россию и русских. В свои парижские годы он выучил русский язык в общении с Ангелиной Белофф и множеством русских друзей. Идеалы русской революции наполняли его сердце и мысли все последующие годы – он продолжал верить в эти идеалы, несмотря на двуличие и предательство Сталина.

Его отчаяние осложнялось тем, что, покинув троцкистское движение и все еще подвергаясь нападкам со стороны коммунистической партии, он не принадлежал ни к какой организации, с помощью которой мог бы преобразовать свои чувства в действия. Таким образом, хотя его пыл по отношению к России не заставил его подвергнуть немедленной переоценке Сталина, прошло еще некоторое время, прежде чем «палач» трансформировался в «дядюшку Джо». В этот период Ривера начал пересматривать свое отношение к обоим советским лидерам и к коммунистической партии. Если пакт о ненападении выставлял Сталина предателем, то героическая защита России превращала его в героя. И моральное беззаконие советских чисток сменилось удивлением, когда множество людей, которые считались умершими, были освобождены из лагерей, отправились сражаться на фронт. Эмми Лу Паккард вспоминает, что когда она читала Ривере газеты, то «все, что Ривера желал знать, – это новости с русского фронта. Я должна была читать имена русских генералов, и Диего говорил: „Значит, это неправда, что они убили всех людей, кто находился в лагерях!“»

Фрида, у которой в политических пристрастиях не было такой страсти, как у Диего, понимала его чувства.

«Pobrecito! – говорила она Эмми Лу о нем. – Несчастный! Он так одинок теперь, не будучи членом партии, не будучи в гуще движения».

В сочельник 1942 года Фрида пишет доктору Элоиссеру, лежа в кровати, куда ее уложили грипп, ангина и «все другие неприятности»: «Я считаю, что война достигнет своего апогея в этом году, который вот-вот народится, и нам не стоит надеяться на очень счастливые дни… Мне нечего особенно рассказать вам, потому что я веду самую простую жизнь, какую только можно представить. Диего работает во дворце, а я остаюсь дома и пишу moninches (Фридино слово, обозначающее обезьян. – Примеч. авт.), или почесываю свой живот, от случая к случаю хожу среди дня в кино, и больше мне нечего вам рассказать. С каждым днем мне все больше не нравятся „нужные“ люди, и вечеринки, и дерьмовые буржуазные праздники, поэтому я изо всех сил стараюсь этого избежать».

Фридина мрачность красноречивее всего отразилась, разумеется, в ее картинах. «Автопортрет с косой», датированный 1941 годом, – один из первых погрудных портретов, которые она сделала после возвращения в Мексику из Сан-Франциско. Его можно рассматривать как комментарий к ее повторному замужеству, как дубликат «Автопортрета с остриженными волосами» периода развода. Будто бы волосы, рассыпавшиеся по земле в раннем автопортрете, были собраны, сплетены и в виде кренделя водружены на голову Фриды. Возвращенные волосы есть знак доказательства ее женственности, от которой она, было, отказалась, но это безрадостное утверждение. В неправильных прядях какая-то неуверенная живость, они являют собою нервные всполохи взволнованной психики. Не менее беспокойны и огромные хищные листья джунглей с острыми краями, которые прикрывают Фридину наготу. Их трепещущий ритм подразумевает волнение, которое прячется за внешним спокойствием лица. Толстые стебли, напоминающие кровеносные сосуды в «Двух Фридах», обвивают грудь, не допуская какого-либо движения. Давление усиливается тяжелой удавкой доколумбовых ожерелий; невыразительный колорит картины добавляет настроению меланхоличности. Несмотря на то что повторный брак должен быть, как Фрида говорит, «во всем хорош», но роз без шипов не бывает.

В «Автопортрете с Бонито» 1941 года Фрида одета в нетипичную для нее простую темную блузку, что подразумевает траур – по отцу, по жертвам войны и, возможно, также по умершему Бонито, который вцепился в ее плечо. Листва, окружающая лицо, расползается, как живая. В некоторых листьях гусеницы проели дыры – это говорит о непрочности, тленности жизни. Одна гусеница запуталась в паутине рядом с волосами Фриды, она – звено между Фридой и миром. При несчастьях Фрида всегда искала возможности снова за что-то ухватиться в жизни. Одна из таких возможностей с течением времени делается все более и более значительной, коль скоро ее жизнь становилась все более ограниченной, – ее близость и связь с природой. И это было уже не делом привычки или образом жизни, а сутью судьбы.

Вероятно, именно для того, чтобы утвердить эту судьбу и создать нечто постоянное в мире, полном смертей и разрушений, семья Ривера в 1942 году начала строить Анауакалли, причудливый, мрачный храм-музей на застывшей лаве вулкана в районе Педрегал – «педрегал» означает «каменная земля», – рядом с Койоаканом.

«Фрида и я начали строить необыкновенное ранчо, – рассказывал Ривера. – Мы планируем здесь производить собственные продукты, молоко, мед и овощи, пока будем готовиться к строительству музея. В первые недели мы возвели помещение для животных… Во время войны это сооружение стало „домом“ для Фриды и для меня. После войны оно было превращено в помещение для моих идолов».

Строительство «дома» помогало цементировать их повторный брак, этот проект позволял им улизнуть из буржуазного общества и мира, нарушенного войной, и пустить корни в мексиканскую землю.

В конце концов постройка стала антропологическим музеем (его открыли для публики в 1964 году), который служил своего рода монументом страсти одного человека к своей родной культуре. В том стиле, который Ривера описывал как сочетание ацтекского, майя и «традиционно риверовского» (тот же стиль, в котором было выстроено новое крыло к дому в Койоакане), Диего возвел из серых вулканических глыб с окружающих полей сооружение, которое было одновременно и брутальным, и элегантным. Благодаря своему торжественному великолепию Анауакалли альтернативно назывался «пирамидой» Риверы или его «мавзолеем», и Ривера тратил на него все деньги до последнего сентаво. Фрида старалась ему помочь. Она дала мужу право собственности на участок земли, купленный ею самой, и продала свою