Читать книгу - "Троцкий. Вооруженный пророк - Исаак Дойчер"

концу его пребывания в херсонской тюрьме полиция смягчилась; тогда матери удалось подкупить сторожей и передать ему посылки с едой и такие «предметы роскоши», как мыло, белье и фрукты.

Для допросов и снятия показаний Бронштейна наконец перевели в одесскую тюрьму, в которой ему предстояло провести еще полтора года. Там он тоже сидел в одиночке, но мог тайно общаться с товарищами14. Переполненная тюрьма бурлила от постоянных происшествий, заговоров и розыгрышей. Бронштейн пребывал в отличном расположении духа и подшучивал над жандармским полковником, который его допрашивал. Чтобы подготовиться к допросу, молодой человек выяснил, что жандармы узнали о Союзе, и для этого ему пришлось связаться через записку с товарищами по несчастью в соседних камерах «Задача написать эту записку была нелегкая. Он должен был изложить в ней всю историю своего ареста, обстоятельства, его сопровождавшие, и свои показания на допросе у жандармов. Написать все это надо было так, чтобы дать полное понятие о том, как все это произошло, и вместе с тем не дать улик против себя в том случае, если записка будет перехвачена. Письмо было полно искрометного сарказма, злой сатиры — блестящий памфлет»15. Бронштейн начал превращать историю собственной жизни в литературу.

Следствие тянулось, не принося никаких обвинительных улик. Тем временем Бронштейн жадно читал все, что только попадало в его руки, сначала только книги и журналы из тюремной библиотеки, а потом и те, что присылали ему с воли. В тюремной библиотеке была только религиозная литература и церковные вестники. Для языковой разминки он читал Библию одновременно по-немецки, французски, английски и итальянски. Потом ему принесли целые кипы православных журналов, переполненных рассуждениями против агностиков, атеистов и особенно масонов. «Полемика ученых православных авторов, — писал он позднее, — против Вольтера, Канта и Дарвина привела меня в мир теологической мысли, который я никогда доселе не затрагивал и никогда даже отдаленно не представлял, в каких фантастических, педантичных, смехотворных формах все это выливается». «Исследования о бесах или демонах, о их князьях, дьяволе и о их темном бесовском царстве каждый раз заново поражали и в своем роде восхищали молодую рационалистическую мысль... Пространное изыскание о рае, о его внутреннем устройстве и о месте нахождения заканчивалось меланхолической нотой: «Точных указаний о месте нахождения рая нет». Я повторял эту фразу за обедом, за чаем и на прогулке Насчет географической долготы райских блаженств указаний нет»16. Теологические пикировки с тюремщиком — религиозным фанатиком — были его любимым развлечением. Рационалистическое неприятие религии было, в общем, типично для образованных россиян того времени, независимо от их убеждений, радикальных, социалистических или всего лишь умеренно либеральных, и независимо от происхождения, православного или еврейского. В воспитании Бронштейна иудаизм не сыграл никакой роли, а с православием он познакомился только в тюрьме. Мракобесие как еврейских, так и православных ортодоксов, их упорное нежелание замечать какие бы то ни было новые веяния — в этом отношении они сильно отстали и от протестантов, и даже от католической церкви — вызывало отвращение образованных и даже малообразованных людей. Они не могли пойти на компромисс с религией, которая сама не желала примириться ни с одним современным направлением человеческой мысли.

С удивлением погружаясь в эту богословскую литературу, он к тому же пытался вывести из ее спорных заключений и передергиваний основные черты незнакомых философских и социологических систем, осуждаемых церковью. Он искал указаний, которые помогли бы ему самостоятельно реконструировать эти вредоносные теории и тогда уж оценить их в свете марксизма, согласно своим взглядам. С воли ему передали несколько книг, которые показали ему более прямой путь. Он прочел труды Дарвина, которые лишь подкрепили его в подсознательном атеизме. Через двадцать пять лет он вспоминал, как изложение Дарвином естественных причин, под влиянием которых у павлина появились его характерные перья, навсегда изгнало из его разума идею Высшего существа, и как его потрясло, когда он узнал, что сам Дарвин отнюдь не был атеистом17.

Затем еще ближе к цели подвели его философские эссе Артуро Лабриолы, итальянского марксиста: мысли и стиль Лаб-риолы, недогматический, ясный, изящный, произвели на него неизгладимое впечатление. Пока что он только отчасти понимал, о чем рассуждает Лабриола в своей книге, но она дала молодому революционеру ключ к пониманию марксистской теории.

Стоя на таких шатких позициях и опираясь на неплотную ткань фактов, почерпнутых из православных источников, он попробовал написать историю масонства с материалистической точки зрения и в этом историческом анализе представить свою самодельную версию марксизма. Это была его первая крупная работа, к которой он на всю жизнь сохранил теплое отношение: Бронштейн остался безутешен, когда она потерялась во время его многочисленных переездов. У нас нет реальных оснований разделять нежность автора к первым плодам его литературной деятельности; но можно предположить, что в работе он впервые испробовал силы в изложении истории с позиций марксизма. Свои статьи он прятал в тюремном отхожем месте, чтобы их прочитали его товарищи, и среди них было одно эссе о роли личности в истории, что было предметом незатухающих споров между марксистами и народниками. «Я не открыл ничего нового. Все те методологические выводы, которые я предлагал, давно уже были сделаны и применялись на деле. Но я приходил к ним ощупью и до некоторой степени самостоятельно. Думаю, что это имело значение для всего моего дальнейшего идейного развития. Я находил затем в работах Маркса, Энгельса, Плеханова, Меринга подтверждение того, что в тюрьме мне казалось моей собственной догадкой... Исторический материализм не был мною воспринят сразу в догматической форме»18.

Подобные размышления помогали ему сохранить бодрость духа до тех пор, пока не начал близиться к концу второй год его пребывания в тюрьме. В умственном отношении он превращался из юноши в мужчину; превращению способствовало то, что пленнику в камере не оставалось ничего иного, как думать и рассуждать.

В конце 1899 года заключенным вынесли приговоры в административном порядке, то есть без суда. Бронштейна и троих его товарищей сослали в Сибирь на 4 года; другие получили меньшие сроки; некоторых отпустили. Вскоре ссыльные отправились по этапу. Сначала их отвезли в Москву, и там они полгода ждали в пересыльной тюрьме. Осужденных не только не судили по справедливости и не дали им возможность высказаться, но и не вычли из их сроков два с половиной года заключения, пока продолжалось следствие.

В московской тюрьме Бронштейн познакомился с взрослыми и опытными революционерами со всех концов России, которые дожидались там отправки к месту ссылки. Новые лица, новые веяния, новые идеи. Здесь он впервые услышал об