Читать книгу - "Первые Капетинги (987-1137) - Ашиль Люшер"

насильственный акт не превратился в традицию. Но на светской земле, когда король или герцог отказываются вмешиваться, крестьянин, запуганный и неимущий, терпит первое насилие; прецедент, раз установленный и возобновленный, становится обычаем, и грубый факт по прошествии нескольких поколений оказывается превращенным в право.

Эти каждодневные несправедливости, эти множащиеся создания «сеньориальных прав» тщетно навлекают на своих творцов возмущенные обличения клириков. «У этих людей когти, – кричит анонимный проповедник, – они стараются остричь своих подданных. Они живут с хищными зверями, то есть сообщниками жестокими и дикими, как они сами. Они пожирают своих подданных, простых людей, как агнцев, обложениями и вымогательствами». Кюре из Пуату, современник первого крестового похода, Рауль Ардент, сокрушается, что Церковь остается бессильной перед такими злоупотреблениями. «Мы отрицаем или замалчиваем истину из страха перед мирянами; мы отрицаем Христа, саму истину. Когда хищник набрасывается на бедняка, мы отказываемся помочь этому бедняку. Когда сеньор мучает сироту или вдову, мы не идем навстречу». Он преувеличивал, как это делают проповедники; Церковь часто пыталась противостоять злу; но она сама, в лице своих епископов и аббатов, светских сеньоров, собственников сервов и вилланов, способствовала его увековечиванию.

Епископ Лана Адальберон в сатирической поэме, где он представляет себя беседующим с королем Франции Робертом Благочестивым, делит людей на две категории: с одной стороны, клирики, которые молятся, и дворяне, которые сражаются; с другой – труженики, объединенные под именем сервов. «Снабжать всех золотом, пищей и одеждой – такова обязанность сервального класса». Он не отличает свободного или полусвободного виллана от собственно серва. Между эксплуататором и эксплуатируемым расстояние так велико, что с высоты оттенки смешиваются и стираются. Этот епископ, однако, находит несколько слов жалости к жалкому положению низших. Он, без сомнения, не забывает, что король, к которому он обращается, – защитник смиренных и бедных и что у него душа благочестивая и нежная (кроме как к еретикам): «Этот несчастный класс не обладает ничем, чего бы не покупал тяжким трудом. Кто мог бы, перебирая косточки счетной доски, счесть муки, хождения, усталости, которые приходится выносить бедным сервам?» И далее он восклицает: «Увы, нет конца слезам и стенаниям этих несчастных!» Но епископ находит естественным и правильно упорядоченным это распределение общественных функций. Он даже жалуется, что в его время оно начинает слегка искажаться «человеческой злобой». Он намекал, без сомнения, на крестьянские и городские восстания, которые уже происходили то там, то тут и грозили нарушить эту прекрасную гармонию.

БЕДСТВИЯ С НЕБА И ЗЕМЛИ.

К этому постоянному злу – «обычаю» – добавлялись чрезвычайные бедствия: война, непогоды, болезни, свойственные бедным средам. Слово «чрезвычайный» подходит лишь наполовину. Эти бедствия свирепствовали так часто, через столь короткие промежутки, что становились частью нормальной жизни.

Война заключалась, особенно для баронов и шатленов, в разграблении крестьян враждебной стороны, в их заклании, если они сопротивлялись, и в поджогах деревень. Опустошенная, обезлюдевшая вражеская земля становилась на какое-то время бесплодной. Затем бедствия с неба и земли: засухи, лютые морозы, наводнения, ураганы, неурожаи довершали отчаяние. Голод появлялся циклами, укоренялся как эндемическое зло: неизбежный результат несовершенства методов земледелия, малого числа обрабатываемых земель, трудности коммуникаций, недостаточности рынков, препятствий, чинимых феодальным фиском обращению зерна. В XI веке, в течение семидесяти трех лет, можно насчитать сорок восемь лет частичного или всеобщего голода. Хроники изобилуют душераздирающими подробностями: люди, вынужденные питаться травой и животными; путешественников зарезают и съедают; человеческое мясо варят и выставляют на продажу. Кантоны, целые провинции вымирали[6]. Чума, в самых различных формах, завершала дело голода.

Некоторые историки сомневались в реальности этих мрачных эпизодов, переданных ограниченными хронистами, пессимистичными монахами, которым, возможно, нравилось записывать ужасы. Без сомнения, нужно учитывать преувеличение происшествий. Верно также, что периодам голода иногда следовали эпохи изобилия. Но как отвергнуть эти рассказы о голоде, которые у наших анналистов XI века встречаются почти на каждой странице? Будут ли оспаривать правдивость архивных документов, показывающих крестьян, повсеместно гибнущих от опустошений людей войны и хищности собственных сеньоров? Если бы бедствия и несчастья не были столь всеобщими, народное возмущение, в котором нельзя сомневаться, осталось бы без объяснения.

НЕДОВОЛЬСТВО И НАРОДНЫЕ ВОССТАНИЯ.

На протяжении всего XI века недовольство не переставало проявляться в большинстве французских регионов грабежами, поджогами и убийствами. Один бургундский сеньор жалуется в грамоте 1046 года: «что Гийом, его сын, был убит его сервами без всякой вины с его стороны». Гибер Ножанский рассказывает историю крестьянина, который так избавился от своей шатлены. Сервы и сервки монастыря Сен-Арнуль, отказываясь платить посмертный побор (mainmorte), желая жениться по своей воле, все поднимаются против своих господ. Они заявляют в своем манифесте, «что будут выдавать своих свободных дочерей замуж за чужаков и что монахи должны будут довольствоваться требованием от них верности», что равносильно отрицанию наследственного серважа. В самом начале капетингской эпохи бретонские крестьяне массово восстают во время малолетства своего герцога Алена IV (1008 г.).

БУНТ НОРМАНДСКИХ КРЕСТЬЯН.

Волнение норманндских крестьян происходит примерно в ту же эпоху, при правлении герцога Ришарда II (996-1027). Со времен Огюстена Тьерри историки и литераторы наперебой повторяют знаменитую боевую песню, которую поэт Романа о Ру (Wace) вкладывает в уста норманндских мужиков: «Мы такие же люди, как они. – Такие же члены имеем, как они. – И столь же большие тела имеем. – И столь же много страдать можем. – Нам не хватает лишь сердца… – Добро, против одного рыцаря – тридцать или сорок крестьян». Они восхищаются этой сельской Марсельезой, «прошептанной вполголоса тысячами сервов и жителей, род далекого грома, возвещающего восстание пастушков и ужасный взрыв Жакерии[7]!». Но нужно было бы доказать, что Васс, писавший во времена Людовика VII, после великой коммунальной революции, не является попросту её выдумщиком!

Повествование Гийома из Жюмьежа (до 1087 г.), более простое, столь же драматично. Его крестьяне не излагают социалистических теорий: они довольствуются действием. «Пока юный Ришар, – говорит он, – изобиловал добродетелями, в его герцогстве поднялось семя пагубных раздоров. Ибо крестьяне, единодушно, во всех графствах отчизны норманнской, собрались в несколько сходок и постановили жить по своей прихоти. Они хотели установить новые законы для использования лесов и вод, не считаясь с правом, практиковавшимся прежде. Чтобы эти законы были подтверждены, каждая группа этой взбунтовавшейся толпы выбрала двух делегатов, призванных доставить постановления на общее собрание в центре земель. Когда герцог узнал об этом, он тотчас послал против них графа Рауля с множеством солдат, чтобы подавить эту дикую жестокость и разогнать сельский сход. Тот, не медля с повиновением, схватил всех делегатов и некоторых других, велел отрубить им руки и ноги и отослал их искалеченными к своим, чтобы отвратить их от предприятия и сделать более осторожными из страха перед