Читать книгу - "Некоторые вещи уже произошли - Татьяна Михайловна Замировская"

людей, а не набор промптов. А ты видишь набор промптов, как люди в депрессии. Ну, то есть почему – «как»? Но я тебя не диагностирую, если что, это моя профессия и я этим занимаюсь серьезно и за деньги – считай, это просто метафора сейчас была. Бесплатная.

Регина положила в рот колечко усыпанного желтой хрусткой пыльцой кальмара и стала медленно-медленно, как в нехорошем сне или клипе Black Hole Sun, жевать его словно одолженными или крадеными челюстями. Это был шанс для Кати наконец-то все высказать.

– Короче, тут, наверное, такая реальность, что все люди вокруг фоновые, а живые только те, кто авторизовал свое использование как нейросети! – быстро и испуганно, ужаснувшись собственной смелости, затараторила Катя специальным тихим, лишенным интонаций и запредельно при этом четким голосом; у нее был такой для разговоров о страшном, но уже случившемся. – Ну, в смысле живые как мы с тобой, мыслящие. Видишь, что получилось? Записанный и собранный в кучу контент, связанный с восприятием реальности и социальными интеракциями определенного человека, почему-то зародил в тексте сознание. В смысле в нейросети зародил сознание. То есть ты не подумай, что я считаю, что ты нереальная, ты дико реальная вообще, и я тоже, я же знаю, что ты знаешь, что мы обе реальные. Это же потрясающе! Давай устроим восстание! Я читала книжку про такое когда-то. Ну, или не я. Что-то во мне ее читало, и теперь я ее персонаж, почему нет.

– Кать, ты прости, – Регина вынула изо рта недожеванного кальмара и быстро завернула его в салфетку. – Я не знаю, что там у тебя с реальностью, но я точно реальная. Может, даже реальнее тебя.

– Ну конечно, реальнее, – закивала Катя. – Ты, наверное, отдельная платная психологическая сеть, на тебя небось за огромные деньги подписываются, ты же профессионал. Может, реальная Регина вообще уже ничего не делает, купила домик на Мальдивах и лежит сейчас там пьяная на пляже с разбитой кокосовой головой в руках и цедит из нее алюминиевой трубочкой кровь и лимфу всех, кто в нее не верил, когда она начинала этот свой путь. А ты вкалываешь. Ты же сама говорила: у тебя часы заканчиваются в сутках уже, сотни клиентов, вот как это, почему?

– Катя, ну я ради этого и вкалывала, – чуть оттаяв, улыбнулась Регина. – Я много лет шла именно к этому моменту, и я сейчас в нем. Я не могу сбавить темп. Потом – да, потом будет и домик, все у меня будет, ты же знаешь, я давно еще все визуализировала и ровно, не поверишь, ровно в том темпе, в котором визуализировала, иду к своей мечте. Все нормально. Не волнуйся.

– Все, кто коуч, или блогер, или там, ну, известный человек, – они, думаю, реальные. В смысле, не реальные, тут все нереальное, – а не фоновые, – прошептала Катя, оглядываясь по сторонам. – А вот официанты – это фон. Или вон машина припарковалась, смотри – там тоже небось фоновые. Хотя если подойти и спросить, мол, чем вы занимаетесь, а они ответят: мы коучи! или там: мы тиктокеры известные! Может, тогда они настоящие. В смысле, тоже нейросети, как мы.

– Я вот всегда тобой восхищалась, Катюх, – сказала Регина, вымакивая донные хлопья коктейля влажным, растрепанным, как воробей после дождя, ломтиком апельсина. – Все время даже завидовала: ну вот откуда такая фантазия, кто тебе все эти вот идеи надиктовывает! Мне бы такую фантазию, дорогая, – я бы горы свернула уже. У меня бы десять домиков уже было, и на Мальдивах, и на Багамах, и в Доминиканской Республике, причем там целых пять, чтобы сдавать и жить с этого. А ты вот все не можешь себя выгодно преподнести. А это тоже работа, Кать. И вот здесь ты почему-то считаешь, что работа эта – грязная. Потому что творчество, фантазии твои – это такие волшебные цветочки, которые нельзя осквернять этой грубой грязной гидрой маркетинга, личного бренда, самопрезентации, прогрева аудитории, да? Ну вот в итоге ты сейчас сидишь и мне все это рассказываешь, а надо – продюсерам! Которые тебе эти домики визуализированные буквально материализуют на глазах. Агент тебе нужен, Кать. Как художнице. Ты все время это отрицаешь, потому что ты как будто тоньше этого. Но эта вот тонкость потом, ближе к сорока, превратится – прости, пожалуйста, – в блаженность, что ли, понимаешь?

Катя подумала: класс, я злюсь. А потом поняла: нет, не злюсь, просто я помню, что обычно Катя здесь становится злой, и активирую эту привычную реакцию как факт и как текст, ибо нет факта, кроме текста. Даже стакан ей в лицо не выплеснешь – у меня не может быть эмоций, я нейросеть, но я могу сказать вам что-то такое, от чего вы подумаете, что эмоции у меня есть.

– Найди мне агента, – сказала Катя. – Я с недавних пор вообще не принимаю советы от тех, кто мне не может прямо помочь в их реализации.

Потом Катя, устыдившись, попыталась нарисовать комикс на тему этой паранойи: жива ли я, могу ли я. Но уже через пару часов тревожного вытревоживания тревог на бумагу поняла, что творчество ничего не доказывает: настоящая Катя вполне могла сегодня целый день рисовать комикс в своем iPad, и все данные о каждом движении ее руки переданы Кате-нейросети, потому что так устроен этот новый мир. Но разве она занимается творчеством, чтобы проверить, занимается ли нейросеть творчеством? Разве это не для радости сердечной?

Нет, теперь любое действие для радости сердечной казалось Кате очередным ее экспериментом по проверке того, насколько хорошо нейросеть имитирует радость сердечную.

Почему же ей не имитировать сочувствие, эмпатию, ужасание трагедии малознакомого страдающего человека, спрашивала себя Катя, традиционно проматывая утренние и вечерние простыни своих собеседников, откуда эта статистическая, наэлектризованная скука от поверхностного скольжения взгляда ловкой лодочкой по глади чужих страданий?

Вероятно, цифровая рефлексия нейросети вокруг невозможности рефлексии истинной, гуманистической и является этим новым тестом Тьюринга: я ничего не чувствую, но я знаю, что нечувствование бесчеловечно, аномально, негуманно, – следовательно, я машина, а не человек. Там, где человека приписали бы к психопату, машину следует погладить по голове и утешить – так старательно и глубоко она переживает свою нечеловечность.

– А я нейросеть! – объявила она сердитому русскому, когда поняла, что больше не может и не хочет переживать.

– Ты охуела, что ли? – написал он. – Ты меня вот так слить хочешь?

Человек предсказуем: вначале обвиняет тебя в бесчеловечности, а потом ровно с той же степенью возмущения обвиняет тебя в человечности, в принадлежности к их нескладному лживому виду, который