Читать книгу - "Некоторые вещи уже произошли - Татьяна Михайловна Замировская"

про изнасилование – вроде бы в детстве или молодости его изнасиловал то ли военрук, то ли чей-то отец-военный, то ли знакомый солдат, она решила не вчитываться глубоко, удовлетворенно отметив, что нейросеть принимает решения, молодец!

– Меня тоже изнасиловали однажды, я вас так хорошо понимаю, – написала она. – Но это было не так, как у вас. Дело в том, что меня однажды попытался изнасиловать муж, когда я очень хотела спать и устала! Я понимаю, что вам кажется: ну, мелочи, понятно же, чего ожидать. Но мне это все равно запомнилось как насилие, хотя я потом поддалась и решила: ну что тут такого, я могу просто сделать вид, что меня здесь нет, – но это было еще хуже.

– А я про это где-то читал, в одном из ваших комиксов про это было, – ответил Аркадий-Анатолий. – Вы прямо повторяете слово в слово слова героини.

Уф! Он был фанат Кати, судя по всему. При этом, кажется, Катя и правда не могла выдать ровно никакой личной истории, кроме тех, которые были где-либо публично зафиксированы. Она чуть не расплакалась от обиды. Ведь эту историю про изнасилование она и правда буквально из самых болезненных загашников памяти выкопала, чтобы тепло, душевно пообщаться с бедным суицидальным Антоном-Артемом!

– Я плакал, когда это читал, – признался Арсений-Алексей. – Я же потому и решил вам написать. Я думал, вы это помните, я же сразу с этого начал, с изнасилования.

– Я знаю, кто я, – написала Катя и закрыла глаза: ей стало страшно.

– Я три дня назад пытался покончить с собой, между прочим, – ответил Александр-Андрей. – И написал в предсмертной записке, что все, что после меня осталось, должно попасть к вам в архив, потому что вы родная душа. Но потом протрезвел и понял: ну как это возможно, ведь некому будет меня найти, передать все вам, нету между нами посредника, я совсем один, просто всё выбросят, все наработки, все черновики, все статьи, все будет сожжено. Я в следующий раз просто разведу огромный костер внутри квартиры и сгорю вместе с ним, и все мои тексты сгорят, и все имущество сгорит, и соседи сгорят, и вся моя жизнь, как бесконечный котел боли, тоже сгорит. Я никому не нужен, понимаете? Моя жизнь никчемна. Если я умру, никто даже не заплачет. Вот вы почувствуете что-то? Вы ничего не почувствуете.

Катя помолчала. Действительно, она ничего не почувствует, судя по всему. Она и сейчас ничего не чувствовала. Видимо, ход был за ней – мужчина–3 наверняка ожидал, что она должна его отговорить кончать с собой, – он часто так делал: швырял ей длинное подробное описание своего будущего, завтрашнего суицида (Катя привычно проматывала суицид, суеверно считая, что непромотанный, непрочитанный суицид оставит у страдальца жуткое ощущение того, что последние его сообщения не были прочитаны, то есть он уйдет незамеченным!) и ждал, пока Катя ответит хоть пару слов. Если она отвечала, он, как правило, передумывал. Если не отвечала, он укоризненно пропадал на неделю-две – видимо, чтобы Катя решила, что он таки покончил с собой, – а потом писал ей, что, мол, вышел из запоя и решил начать новую жизнь, а как сама, что там у тебя происходит, давай ты про меня тоже комикс нарисуешь, я тебе такого расскажу!

(Все они ей так говорили про «давай про меня», решительно все! Невозможно тяжело быть нейросетью.)

Мужчина–4, который музыкант, на ее наводящие вопросы ответил кучей ссылок на какие-то мантры, тантрические лекции по дыханию срединной чакрой, а также уважаемых американских конспирологов, которые давно уже, между прочим, выяснили, что мы все нейросеть, причем одна и та же. А потом дописал:

– Знаешь, мы с тобой, возможно, одна единая нейросеть… Как грибница. Понимаешь, к чему я клоню?

Катя не ответила, нечего тут отвечать. Она отлично понимала, к чему он клонит. Все, что может нейросеть, – это учиться. Да, это грустно. Но надо взять себя в руки: если происходящее похоже на жизнь, придется жить его, как будто оно жизнь. Тем более ничего другого она не умела, и это логично: чем умнее и сложнее сеть – тем меньше технической саморефлексии к ней прилагается, в отличие от сетей попроще, которые как будто понимают, как они работают, и чуть что выдают свое спасительное: извините, я всего лишь бот, я не могу вас консультировать по поводу грибов-грибочков!

С другой стороны, что страшного в том, что Катя не может понять, как она работает. Люди вот тоже не знают, как они работают.

В общем, Катя смирилась и решила жить дальше осознанной жизнью нейросети, но в то же время тревожно надеясь, что она все-таки живой человек. Она как бы вывернула свою тревожность наизнанку, чтобы сделать ее выносимой: получалось, что ее самые страшные подозрения все-таки не самые страшные. Да, это жутко – таки выяснить в конце концов, что ты живой биологический человек. Но, наверное, это можно и потерпеть. Это все равно ненадолго.

Катя старалась много гулять, видеться с подругами, ходить на концерты и даже однажды позвонила бывшему мужу, но после этого звонка (детали его Катя решила намеренно не фиксировать, потому что в ее состоянии не зафиксированное в виде текста перестает быть фактом, исчезает и больше не мучает) больше недели находилась в расшатанном состоянии, пытаясь понять, был ли этот звонок в реальности и перешел в нее-нейросеть благодаря услужливому микрофону Катиного телефона, либо Катя-нейросеть сама его сгенерировала, потому что в этом ее назначение, сила и слабость, чего уж тут.

Возможно, все это походило на депрессию – во всяком случае, в светлые моменты (бывали и темные) она объясняла себе происходящее депрессией. В моменты еще темней, чем темные, Катя мысленно повторяла список симптомов: скучная и унылая жизнь, похожая на наспех пересказанную одним неинтересным человеком другому неинтересному человеку коллекцию рутин, полное отсутствие фантазии и творческой силы, аномально большое количество малознакомых текстовых сетевых собеседников, предсказуемость, мнимая ясность; точное и абсолютное знание, что и как ответить на любой вопрос, смешанное с нежеланием отвечать. Вы нейросеть, кто ж еще.

– И ты тоже, – объяснила она Регине однажды. – И ты нейросеть.

Регина привычно напряглась: выглядело это так, как будто раз в неделю именно в этом кафе на дощатой площадочке у залива какая-нибудь тонкая бледная подруга напоминает ей о том, что лучше бы забыть навсегда и жить в нежном полузабытье, будто влажная дощечка, полируемая чужими дождями.

– Я несколько лучше, – поджала подбородок Регина. – У меня к каждому клиенту индивидуальный подход. Я вижу в них