Читать книгу - "Некоторые вещи уже произошли - Татьяна Михайловна Замировская"

Теперь надо было убедить Левушку пообщаться с выгнавшей его женой-ехидной, которая, оказывается, хорошо знала, как говорить с мертвыми.

– Левушка, – сказала Катя.

– Это не я, – сказал Левушка.

– Не важно, – сказала Катя. – Просто доверьтесь мне. Я все делаю правильно.

– Я что-то должен сделать? – испугался Левушка, отставляя чашку.

– Смотрите, – объяснила Катя. – Давайте так, я для вас простую версию придумала. Я работаю нейросетью-психологом. Так дешевле, когда работу нейросети делает человек. Это вроде механического турка, только хуже. Нейросети много электричества жрут, а человек вот съел яйцо и готов к труду.

– Ничего не понимаю, – сказал Левушка, отодвигая заодно и тарелку. – Какая турка? Какое яйцо?

– Не надо, не надо понимать, – замахала руками Катя. – Если вы поймете, вам совсем плохо станет. Вы тогда даже то немногое, что помните, сразу забудете.

Катя поставила на стол перед Левушкой свой ноутбук и постучала по мягкому экрану ногтем.

– Это что такое? – спросил он.

– Ваша жена, – сказала Катя. – Вот тут, в чате. Это у меня такая работа сейчас, что я могу вас друг с другом связать. Не спрашивайте даже, как это все устроено. Возьмите и напишите ей. Скажите ей то, что хотели бы сказать. Попросите прощения за все, где чувствуете, что надо.

(Тут Катя, которой тут же стали противны сказанные ею банальности, поняла, что, если бы она была Региной, она бы с легкостью нашла нужные слова, но для Регины, видимо, использовали более крутую команду разработчиков, а на Катю, которая была сама никто и звать ее нигде, не хватило ресурса, и просто прогнали ее через алгоритм.)

– У жены вроде имя другое, – сказал Левушка-Левочка.

Катя пошарила внутри белого безмолвного шара своего сознания, будто в адресной книге, и не без злорадства поняла, что ей безразлично, какое имя у женщины–2. Все чужие страдания превратились в контент. У боли нет имени, вся боль мира превратилась в ленту, которую невозможно доскроллить.

– Я вас накормила, привела к себе, – сказала Катя. – Незнакомого человека. Не испугалась вас. Вам сложно, что ли, поговорить с женщиной? У нее горе. Выгнала мужа, а он пропал. А, знакомая ситуация? Можете ради меня с ней поговорить? Давайте, пишите ей что-нибудь.

Левочка-Левушка подвинул к себе компьютер и набрал несколько слов, потом испуганно заморгал длинными-длинными черными ресницами.

– Она пишет, что меня выгнала и я из-за этого умер!

– И что тут не совпадает? – удивилась Катя. – Или вы мне не верите?

– Но это же не я у нее умер? Или я?

– А вы помните, что умирали? – строго спросила Катя.

– Не помню. Но я мало что помню. Может, и умирал.

– А вы ей это и напишите, – посоветовала Катя. – Если помните что-то, пишите все, что помните. А если чего-то не помните – описывайте вокруг этого пустоту, контуры вашего беспамятства. Или пишите, что вы чувствуете там, где не помните.

Левочка задумался и еще что-то написал, неловко нащупывая на клавиатуре подходящий ритм. Потом немного подумал, подвинул к себе обратно шаркнувшую по столу, будто несуразная сновидческая шахматная фигура, чашку, поморгал и написал еще. Со временем его пальцы освоились и начали ритмично, в убаюкивающем даже каком-то ритме, стрекотать поверх Катиной тревожности, умягчая ее и разглаживая, как раздраженную, смятую простыню.

Катя отошла, села в кресло, взяла телефон, но решила не заглядывать в чат, чтобы не подсматривать. Стала пролистывать новости, стараясь не задумываться о том, что сейчас происходит. Это напоминало прошлые спокойные вечера бывшей жизни, когда муж сидел за столом и работал, а Катя сидела в кресле и рисовала в планшете, и ничто не предвещало будущего, и все предвещало это будущее и создавало его каждым жестом, каждым штрихом, каждым касанием. Катя в те счастливые моменты всегда озадаченно осознавала, что видит это тихое пунктирное счастье как счастье именно потому, что она частично находится сознанием в будущем, где все самые страшные вещи уже случились и их невозможно отменить отсюда, из прошлого, потому что все времена – и прошлое, и настоящее, и будущее – существуют в единой неделимой линии, в которую намертво врезаны все случившиеся события, и хорошие, и трагические. Возможно, был способ присоединиться к какой-то другой линии, мягкой и текучей, в которую можно самостоятельно вплавить нити пластичного будущего, ткущегося здесь и сейчас, но Катино сознание не функционировало так, чтобы даже помыслить подобное.

«Хорошо, что я теперь знаю, что я нейросеть, – подумала Катя. – Для нейросети времени нет. Совершенно нормально, что она находится во всех временах одновременно. Ну, или что для обычного человека необъяснимый фатализм и невроз, для нейросети – единственный возможный режим существования».

– Это нормально, что она просит у меня прощения? – вдруг поинтересовался муж Левушка.

– А вы у нее тоже попросите прощения, – сказала Катя. – Вот увидите, вам сразу станет легче. Только вспомните за что. А если не вспомните, напишите, вокруг чего вы не помните. Вот, например, вы мне говорили, что не можете вспомнить, били ее или нет. Вот напишите: мол, не помню, бил тебя или нет. Мне так жаль. Прости. Мне так жаль, что я этого не помню. Мне так страшно, что я о таком забыл.

Катя немножко ощутила себя психологом: вот как ловко она помогает мертвой душе сориентироваться в загробном мире! Самое удивительное, что она чувствовала, будто Левочка реально мертвая душа, а не алгоритм, который в нее же, в Катю, загрузили по дешевке. Являлся ли в реальности беспамятный Левочка мертвой душой или сгустком косноязычно сформулированных виноватых воспоминаний женщины–2 – это был не принципиальный для Кати вопрос. Так мало известно о душе человеческой – не исключено, что после смерти она, несчастная, подселяется во что попало, что более-менее на нее похоже; почему бы и не в танатобот, почему бы нейросетям и не являться ловушкой для тревожных душ, которые не понимают, куда им идти. Раньше шли в радиоприемники, каменные пирамиды и в собаку, а теперь вот большие языковые модели им лежбище, приют и полигон. Смерть малоизучена, поэтому во все, что приходит в голову на ее счет, лучше верить. Может, Левушка после смерти и правда попал в цифровой мир, частью которого является и Катя. Про такое она тоже когда-то читала книгу, но все забыла. Или забыла – или языковые модели, на которых она основана, на этой книге не обучались.

– Это ничего, что мы так долго разговариваем? – спросил муж Левушка. – Уже поздно. Она пишет, что Маринка проснулась и плачет, – пойдет ее снова укладывать. Маринка – это дочка? У меня была дочка?

– Вы сами все вспомните, – соврала Катя