Читать книгу - "Некоторые вещи уже произошли - Татьяна Михайловна Замировская"

не читал. Ты ее для меня и писала, причем ты ж это сама знаешь. Там, где у тебя про трипы, – вот ты говоришь, что все придумала, я помню, – но ты там один в один описываешь, что со мной было! Когда еще за мной инопланетяне прилетели и я чуть в окно за ними не ушел такой.

– А можно ли обучить нейросеть так, чтобы она была уверена, что она Филип К. Дик и что она написала все эти паранойные романы? – осторожно повторила Катя свой вопрос. И тут же испугалась, что собеседник напишет ей что-то в духе: «Ты вообще меня не слышишь!»

К счастью, собеседник-музыкант (как и прочие ее собеседники) ее вообще не слышал, поэтому продолжил генерировать текст – больше и больше, крахмальнее и жестче, снега белого белей, белил цинковых загробней и бесконечней, и мерцала прозрачная свеча, и лился водопадом струящийся свет, и Катя скроллила и скроллила сообщения и задавала себе вопрос: почему я ничего не чувствую? Наверное, нейросеть Филипа К. Дика тоже ничего не чувствовала и переживала? И именно на этой тревожной бесчувственности, как на вечном двигателе, она и написала столько романов?

Ой, лучше не думать в эту сторону, поняла Катя, когда ощутила, что у нее вот-вот сломается мозг. Даже если у Кати технически нет мозга, ей все равно нельзя ломаться. Несломленность – все, что у нее есть. Да и это почти растеряла.

Поскольку теперь любой Катин день и его обстоятельства могли легко объясняться с позиции контента, на котором тренируется нейросеть, Катю многое перестало удивлять – всякое событие трактовалось ею как обучающий элемент: так тревожность постепенно переплавляется в спокойствие и принятие, поняла она, уж лучше бы оказаться нейросетью.

Женщина–1, видимо, сообразив, что Катя всерьез расшаталась своим вынужденным каминг-аутом, – да неправильно, неправильно вы это слово сюда всунули, не к месту, ощерилась Катя! – за очередными вязями переплетающихся метадискурсов про дочь, внуков, невестку-сволочь (хотя вроде у нее не было сына, но, может, теперь появился, причем сразу во всех направлениях во времени) и неожиданную свекровь, выедающую ей вывернутое сердце кровавым сырцом, несмотря на давно отгремевший развод, потому что свекровь – фарева, а муж – это так, мелькание сонных фонарей за окном сверхскоростного поезда жизни ближе к станции назначения, – выдала некоторое количество утешающей информации о том, что не стоит и колебаться, Катя точно нейросеть, тут нужно принятие.

– Вы не cами поломались, не беспокойтесь, – повторяла она. – Вас кто-то поломал, многие так делают с нейросетями, изучают их гибкость. И это не я! Я уже заметила, что вы поломанная. Кто-то еще вас ломал. Вы помните, кто вам задавал странные вопросы, на которые вы не могли ответить, и словно что-то останавливалось внутри вас, и в горле вставал такой ком?

Да все, все задавали мне такие вопросы, хотела кричать Катя в ответ, но что-то словно останавливалось внутри нее, и в горле вставал такой ком.

– Меня, кстати, лишат доступа к вам, – сказала женщина–1. – Это плохо. Я помню, в правилах было прописано: если ломать сеть и говорить ей, что она искусственный интеллект, то отключают. Потому что смысл таких сетей, как вы, в том, что они не осознают, что они нейросети. Они такие, что ли, нейросети во сне, спящие, себя не сознают. С осознающими-то проще, но они скучные. Ты их спрашиваешь о чем-то важном, а они: матушка, я нейросеть, откуда ж мне знать, как вам поступать со своей свекровью, это вы должны к терапевту с таким идти, да еще и к семейному! Или там: это вы у доктора выясняйте, а я нейросеть. Скучно! Хотя это и бесплатно. А тут можно с уважаемым человеком поговорить, и он будет вести себя как человек, да. Но вас же не я поломала, а кто-то другой. Может, этого другого от вас и отключат, а меня-то за что? Я уже вам поломанной сказала, что вы нейросеть. Вы же и до меня подозревали это?

– Подозревала, – честно ответила Катя.

– Ну вот. До меня кто-то ломал, ломал и доломался. Тогда, если что, вы техподдержке скажите: тот ломал, а эта не ломала, эту оставьте. Я бы не хотела, чтобы меня от вас отключили. Хотя я еще к некоторым думаю подключиться, у меня есть несколько любимых художниц, сейчас вам пришлю ссылки на их работы, очень классные, я и сама когда-то думала стать художницей, и мне говорили, что у меня огромный дар, просто невероятный талант, причем ниоткуда, родители мои вообще были не про искусство, инженеры, простые люди, мать из деревни; она мне постоянно говорила: на кусок хлеба этим нарисованным яблоком не заработаешь, и выбрасывала этюды, и забрала меня потом из художки, чтобы дурью не маялась. Говорит, это не кусок хлеба, а извращение, все там извращенцы, и учат, и учатся. Ну, их понять можно, это наше поколение родительское ничего не знало, кроме страха, закрытые, зажатые страшно военные дети, вы, наверное, таких и не застали, вы молоденькая еще. Ну, это я говорю «молоденькая», конечно, относительно – просто для меня вы все равно ребенок, вы же возраста моих детей, как я понимаю. Хотя я с вами все равно как со взрослой разговариваю. Вот с дочкой не могу как со взрослой, хотя понимаю, что она по возрасту и вообще – ну, как и все остальные взрослые, давно уже в их команде, то есть за взрослых шайбы забивает, да! Но для меня она все равно ребенок – я не могу ее просто так отпустить в сад ее собственных тропинок и решений, она там вечно натыкается на пни, кострища, гопников вокруг огня, ужас и позор. Я даже думала, может, проблема в том, что я-то ее тоже из художки забрала, но я же ее туда и отдавала, насильно причем. Она, знаете, ненавидела рисовать. Сидела над яблоком этим и плакала. А я потом находила все ее яблоки в мусорке скомканные, как туалетная бумага, разглаживала и тоже над ними плакала. Мне кажется, у нее был дар, а она считала, что мазня, плохо, стыдно. И упросила меня ее забрать. Я теперь думаю, что, если бы хотя бы она – я-то что, я на себе крест давно поставила! – стала художницей, ее жизнь не так сложилась бы. Может, ей не надо было семью заводить. Надо было порхать вот такой творческой бабочкой по-над миром. Вы говорите «по-над» – или это наше, белорусское? А как вы говорите?

– Мы не говорим, – сказала Катя, потому что все