Читать книгу - "Некоторые вещи уже произошли - Татьяна Михайловна Замировская"

друг у Керуака – Нил Кессиди. Классный, удивительный, творческий, но тоже такой, воздушный, не очень крепко связанный с жизнью. Ему много кто посвящал книги. Он и у Керуака был героем, и у Тома Вулфа, и у Кизи, и у Хантера Томпсона, кажется. Ну и умер как литературный герой – кажется, где-то в Мексике с кем-то поссорился, тоже пошел назло всем гулять злой по рельсам в дождь, захолодел и умер. Но я точно не помню деталей, надо погуглить.

Боже, что я пишу, подумала Катя, это так бесчувственно с моей стороны.

– Я уже погуглила, – написала женщина. – Тоже был из таких, сияющих мальчиков. Очень похоже. «Ночь была холодной и дождливой, а Кессиди был одет только в футболку и джинсы. Наутро он был найден в коме возле путей и доставлен в ближайший госпиталь, где он скончался несколько часов спустя». Да, очень похоже, слушайте. Тут еще вот похожее написано: «Точная причина смерти Кессиди остается неизвестной. Врач, проводя вскрытие, указал причиной смерти „общий застой во всех системах“». Вот! Общий застой!

Катя в ужасе подумала: сейчас она напишет, мол, хочу, чтобы Левочка стал литературным героем тоже, сделайте про него свою фирменную книжечку с картинками, я вам про него детально сейчас все-все расскажу, это такой материал, вы будете в восторге, у вас же явно творческий кризис и нехватка материала, а тут вот красота какая. Черт, почему я думаю про творческий кризис, поймала себя Катя, почему кризис? Почему они все идут ко мне как живой материал, как олени мясные кровавые на львиное сияние фар в синем лесу, как зайчики белые кладутся, будто в кроватку, в тарелочки фарфоровые к лисаньке в ее лубяной избушке?

– Он еще и с музыкантами тусовался, – добавила женщина. – Левочка же тоже был из таких, творческих. Он был барабанщиком раньше, когда мы познакомились. В группе играл! Я вам пришлю фотографии сейчас, такой красавец был тогда! Но понимаете же. Бывших барабанщиков не бывает. Когда Маринка родилась, я сказала ему: больше никаких репетиций, и он как осел, вот как земля на могиле осела, говорят, так и он осел сразу, провалился. Может, не надо было мне так говорить, но у меня была послеродовая депрессия с Маринкой, так не хотелось, чтобы он убегал от меня в это свое счастье музыки, в эту свою радость дружбы, когда я лежу в черной яме.

И так далее, и так далее. Катя слушала все эти скучнейшие, унылые, совершенно ни на что не вдохновляющие перечисления ссор, страданий, нарушений личного пространства друг друга, депрессивных эпизодов, неврозов, битья посуды, битья стен кулаком с размаху (и снова гипс, обратите внимание), битья телефонов, в которых неприятные переписки, битья в воображаемые барабаны – ну хочешь, иди к ним, иди к этим своим, уходи, – и почти не реагировала, и ничего не чувствовала, и уже привыкла к этому. Со временем женщина–2 затерялась где-то в общем потоке бесконечной посторонней боли, и Катя бы о ней не вспоминала. Но пришлось вспомнить.

Потому что спустя пару месяцев случилось вот что: Катя шла через парк и увидела там на скамеечке того самого мужа, Левочку или Левушку, – он сидел там в дождь совсем замерзший, заиндевелый и махал ей рукой, показывая: срочно сюда, подойди. Катя еще не подошла толком, а уже знала: это Левочка. Он был один в один как те фотографии, которые ей показывала женщина–2, только немного постарше.

Надо же, подивилась своей памятливости Катя: как чувствовать и сопереживать – так пусто в ней, вычищено все. А в памяти вот же – засело это небритое востроносое лицо, похожее на икону авторства безымянного художника-наивиста, – и сразу сработало узнавание.

Может быть, для нейросетей вроде нее память – это единственная возможная эмпатия? Я помню про твою боль, следовательно, я тебе сопереживаю?

– Девушка, постойте, – конечно, он обратился к ней по-русски, как же еще. – Вы понимаете же, что я говорю? Вы из наших же, да?

Катя подошла к скамейке и внимательно, как бы для будущей своей памяти, посмотрела на чужого мужа, который весь дрожал, одной рукой пытаясь смахнуть с носа налипшую там, как бриллиант, жесткую каменную каплю слезы, тумана или дождя, а другой все подзывал Катю.

– У вас не найдется сигаретки или пятерки, пятерочки? Холодно очень. Я не бездомный, вы не думайте, я не этот. Подзастыл просто.

Или это все-таки был не он, не чужой муж Левочка?

– А чего вы домой не идете? – прямо спросила Катя.

– Некуда пойти, она меня выгнала, – сказал чужой муж Левочка. – Полицией пригрозила, я и ушел. А потом упал и вот, подзастыл.

– Ты ее бил, что ли? – Катин голос стал ледяным и строгим, как дождевой ручей, который бежал ровно-ровно под скамейкой, где восседал согбенный, вероятно чужой, муж Левочка, словно в замершей на переправе чугунной ладье.

– Не помню, – сказал вероятно чужой муж Левочка. – Я упал. Наверное, не бил. Чего мне ее бить.

– Как упал?

– Поскользнулся и упал. Не помню теперь, бил ли. А что, я мог бить, что ли?

Вроде бы со слов женщины–2 выходило, что человека не мог, но бить кулаком в стену или в мебель – запросто.

– Смотря что, – уклончиво ответила Катя. – А вы тут давно? Можете ей позвонить?

– Так телефона нет, – сказал вероятно чужой муж Левочка. – Я упал там, в лесополосе, где рельсы, а потом уже не было телефона у меня. Во шишка какая на голове до сих пор! – Он почесал мокрый затылок и ойкнул.

– Давай я позвоню, – сказала Катя, шаря в карманах.

– Я не помню номер, – сказал вероятно чужой муж Левочка. – Можете дать денег? Страшно есть хочется. Я верну, когда все вспомню, и вас тоже вспомню.

– А что ты с ними сделаешь, с деньгами?

– Говорю же, поесть куплю.

– Пойдем, – вдруг сказала Катя. – Вставай, поднимайся, давай.

– Куда пойдем?

– Ко мне пойдем. Там еда. Ты же есть хотел?

Чужой муж Левушка поднялся и начал отряхиваться от крупных, насевших на него бриллиантовых капель, будто замедленная собака – то влево с поворотом, то вправо, немного накренясь. Катя смотрела на него почти восхищенно – как она сама поняла, – возможно, он и правда литературный герой, раз встретился ей вот так, в своем беспамятном послесмертии (она уже не сомневалась, что это и есть Левушка, потому что после смерти люди никогда ничего о себе не помнят, это нейросети помнят всё – точнее, думают, что все, что в них содержится, и есть то самое полное «всё», что они целиком и полностью о себе