Читать книгу - "Некоторые вещи уже произошли - Татьяна Михайловна Замировская"

Порой на него находила такая же классическая алкогольная паранойя, и тогда он cтирал сообщения – но не все, а выборочные, поэтому по утрам Катина лента чата была похожа на Чайнатаун после новогоднего парада, весь усыпанный жженой мишурой, пустыми фейерверковыми гильзами и розовыми ошметками вчерашних драконов. Почему Чайнатаун, строго спросила себя Катя, присвоив обвинение матери экс-айтишника в расизме, как ты это объяснишь?

Черт, черт, черт, эта шизофазия заразна. Катя перестала читать сообщения экс-айтишника, как только поняла, что они разгоняют в ней самой некую паранойю. Как к экс-айтишнику попали «Некоторые вещи»? Дочка прочитала и прислала ему почтой. Видимо, скучала.

Третий мужчина прошел через совершенный кошмар, Катя даже побоялась запоминать все обстоятельства и проматывала их с ощущением ледяного шершавого шара в животе, который важно было не сжать сочувственной судорогой брюшины – иначе оттает и выпустит всё, вокруг чего он спасительно намерз. Он, кажется, жил то ли в Лодзи, то ли в Люблине, до этого был в тюрьме, в нескольких тюрьмах, его этапировали, потом был на «химии», бежал через лес. Этот мужчина был совершенный параноик и не говорил, откуда он. Может, все-таки из Беларуси, а не из России. В России нет «химии». Хотя писал он на каком-то очень российском русском, пусть Катя не могла толком объяснить, что она имеет в виду под российским русским. По описанию тюрьмы выходила скорей Беларусь. Били его там, во всяком случае, точно как в Беларуси. Об этом Катя знала довольно много, потому что по работе переводила много документальных свидетельств таких избиений. В тюрьму он попал не по политическим причинам, хотя очевидно по политическим – он преподавал историю, и что-то там тошнотворно шло не так, – но ледяной шар намерзал вокруг памяти, и Катя, проматывая длинные и бесконечные, как ее чувство вины, сообщения, запоминала только какие-то полутени деталей: вроде бы обвинили в изнасиловании студентки, но такой студентки у них там не числилось; не участвовал в какой-то предвыборной агитации и что-то там оставил в своей докторской диссертации, что необходимо было вычеркнуть, крал ночью где-то бычье то ли сердце, то ли молоко, то ли не крал, а просто вынес из магазина не свое, но помочь каким-то прозрачным собачьим детям, самого в детстве кто-то постоянно насиловал, все смешалось в кашу: еще ложечку – и смерть, поняла Катя в какой-то момент, я слабый человек, я даже не слушаю его.

– Я недолго еще буду вас доставать, – постоянно повторял он. – Я поживу немного и умру, просто надо придумать как. Меня вычеркнули из этой истории, еще не вписав. Моя жизнь никому не нужна.

Катя тогда подумала: спроси, есть ли у него родители, друзья, вообще хоть какие-то близкие. Не может же человек быть совсем один. Но зачем-то написала совсем стереотипное: мол, никогда не знаешь, как прекрасна жизнь в тех моментах будущего, когда прошлое все осталось в прошлом, в пошлом, Катя вышла в пошлом в парадном и раскланивается в свете рампы. Комикс ее мужчина–3 не читал, но он его где-то нагуглил, когда исследовал всякие способы суицида на почве тревожного расстройства, и, не имея возможности почитать, нашел Катю и сразу стал ей писать как родной, потому что лишь она одна могла его понять.

Какое там понять, если она даже запомнить о нем ничего не могла, даже имя: ну, Алексей, Александр, Андрей? Возможно, Артем? Эта А-партия тоже оказалась совершенно однообразной и никудышной. Катя даже не задумалась о том, что будет, если этот человек все же покончит с собой и кто-нибудь найдет их переписку: будет ли расценено ее вежливое полумолчание как содействие? Пару раз она даже пробовала убедить собеседника передумать, не кончать с собой, но мужчина воспринимал это как предложение тут же увидеться, съехаться, попробовать вместе сразиться с демоном клинической депрессии – и Катя малодушно исчезала и снова проматывала его детские сады с воспитательницами-абьюзерами и бесконечные избиения в армии. Алексей-Артем со временем начал обнаруживать в себе признаки постоянства: писал он ей в основном пьяный и по четвергам-пятницам, к воскресенью приходил в себя и извинялся, чтобы исчезнуть на пару дней и вынырнуть из небытия с новыми детализациями своей боли.

У Кати не было эмпатии ни на чью боль. Поэтому даже записывать ей это было тяжело.

Четвертый мужчина был условно знакомый – друг друзей друзей – и про Катин комикс прочитал у кого-то в ленте. Чем-то он был похож на мужчину–1: называл ее Катюша, пытался присылать ей какие-то свои песни-мантры (он был музыкант в юности – такое у многих бывает, заранее простила его за все Катя, – но почему-то остался музыкантом и во взрослости, так, впрочем, и не записав ни одного альбома; Катя специально поначалу гуглила, чтобы, возможно, вежливо послушать альбом и написать не менее вежливый отзыв, но вместо альбома нашла только чудовищные пьяные ролики в ютубе ранних нулевых, которые кто-то явно забыл удалить), лечил депрессию снадобьями вроде айяуаски. Недавно у него умерли от рака родители один за другим, и он тоже постоянно думал о суициде, с некоторым даже боевым задором сообщая Кате: уйти, что ли, в лес с веревочкой? У него некоторые вещи точно уже произошли, он зачем-то гуглил эту конкретную фразу и сразу нашел Катин комикс, после чего решил, что они с Катей созданы друг для друга и, вероятно, она сможет его спасти от лютой смерти лесной.

Катя по этому поводу не чувствовала ничего.

Чувствовала ли при этом себя Катя плохим человеком? Нет, потому что – внимание! – у Кати тоже была жизнь.

Не то чтобы насыщенная (это уже потом Катя, осознав себя как нейросеть, поняла), но это была жизнь!

Именно поэтому Катя, выплеснув себе в горло последний глоток кофе спортивным, жестким броском, будто швырнув мяч бодрости в жилистую, мерцающую утренним розовым сосудистую корзину, утешительно сказала себе вслух:

– Ты тоже человек. Ты человек!

(Видимо, именно этим утром Катя поняла, как бесчеловечно в своей условной комичности ее молчание – и редкие ответы в том числе.)

– Это обратная сторона популярности, – в тот же вечер объяснила ей все самым мерзким, ненавистным способом Регина, подруга-психолог, которой Катя иногда жаловалась на бытовые, жизненные мелочи (жизнь, как правило, состоит из мелких некомфортностей, бесконечное разрешение которых и есть ее, жизни, течение, пока некомфортности не разрешатся все тотально, развязавшись из мясного узла в сияющую и свисающую из ниоткуда в никуда вечную нить), но неглубоко, чтобы Регина не решила, что ее бесплатно используют.

– Но