Читать книгу - "Смейся! 2 - Денис Ратманов"

лет на пятнадцать. Мальчик совсем заигрался. А если ему повезёт, получит условный срок, но сто процентов не соскочит. Я постараюсь, чтобы дело вела судья, которая ненавидит нерусских. А делать мы будем вот что…

Глава 37

Ловушка для подлеца

План был простым и изящным, и даже заявление пока писать не требовалось. Единственное, что Наташу останавливало, — слишком много людей окажутся вовлечёнными и пройдут по делу как свидетели: Каролина, её гости, Игорь, Милов. Наверняка и институт перетряхнут. Мордатая присядет как соучастница, Ксюха, скорее всего, нет. Интересно, Игорь будет рад поквитаться с мордатой? Это ведь она ему поставила засос. Интересно, зачем? Она тайно в него влюблена и не может смириться с тем, что он на неё не смотрит? Или потому, что просто человек‑говно? Сколько ей заплатил Саматов за фотографии? Или она это сделала по зову души?

Продолжит ли Каролина с Наташей дружить после того, как её вызовут на допрос и дед узнает, что младшая внучка еле открыла глаза — от клофелина умирают, это Наташа точно помнила.

Было три часа ночи. Тикали часы, гудели трубы, у кого‑то бормотал телевизор. Наташа пила кофе и гоняла по столу пальцем коробочку диктофона.

В институт она завтра, то есть сегодня, не пойдёт. И уже, наверное, никогда не пойдёт после того, какой шум поднимется. Неплохо бы ещё Гуссмана и Лебедева посадить за компанию, потому что не все, как она, могут за себя постоять. Ну а что, та же статья 117. Зависимое положение, злоупотребление, склонение несовершеннолетней…

Наташу передёрнуло, и она мотнула головой, поймав себя на мысли, что она столько моральных сил потратила на это противостояние, что просто хочет, чтобы от неё отстали, а не мстить. Но то, что творит Саматов, не должно остаться безнаказанным, потому что это не просто травля на почве личной неприязни, а серьёзное преступление: клофелин мог убить Колючку. Жаль, что бутылку выбросили. А может, и нет. Может, Каролина её сохранила как экспонат.

Евгений сказал, что, вероятнее всего, Саматов и мордатая получат пару лет условно, потому что полового акта‑то не было, но на такую жертву Наташа не пойдёт даже ради мести. Но вполне может быть попытка изнасилования, а это уже плюс пара лет, так что надо спровоцировать гада.

И снова её передёрнуло. На Саматова у неё выработался стойкий условный рефлекс: «Опасно! Бежать!» Его просто хотелось вырвать из своей памяти и забыть.

Евгений сказал: запись чужого голоса, проведённая втайне, не является уликой, зато здорово помогает расколоть обвиняемого.

Самое мерзкое, что менты тоже будут видеть фотографии, где Наташа обнажённая. Какой стыд! И как с ними говорить после этого, не краснея? Это всё равно что переспать со всем отделом. А самое ужасное, она даже не знает, что на тех фотографиях. Фантазия рисовала жуткие извращения; хотелось послать всё к чертям, но она решила идти до конца.

Поэтому досидела до утра, вдохнула, выдохнула и заставила себя идти в институт. Всё внутри и замирало от одной мысли, что на неё будут смотреть одногруппники после того, что видели на фотографиях, потому на пары она не пойдет, ей нужен Саматов.

Всю дорогу до метро, а потом весь путь в вагоне она прокручивала в голове заезженную пластинку: что она скажет Саматову? Сможет ли закрыться, чтобы он не считал эмоции и не заподозрил подвох? Получится ли разборчивая запись, когда диктофон будет лежать в сумочке?

Ступив во двор института, она собиралась дожидаться Саматова в курилке и ощущала себя агентом под прикрытием. Спряталась за поредевшую липу от Воеводиной, спешащей на занятия, покосилась на старшекурсников, курящих неподалёку. Будет очень некстати, если Игорь нарисуется, раздергает её, когда она всю ночь занималась аутотренингом, успокаивала себя и настраивала на нужную волну.

Началась морось, прогнала старшекурсников, и Наташа накинула капюшон. А вон и Саматов, слава богу, один. Мысленно перекрестившись, она бросилась ему наперерез. Эмоции Наташа мысленно посадила в клетки, как канареек, и заперла в резные сундуки с множеством замков. Сейчас надо быть как можно спокойнее!

— Бай! — окликнула Наташа своего недруга в середине двора и включила диктофон.

Он огляделся, увидел её и опустил зонт. Преодолевая отвращение, Наташа подошла к нему вплотную и провела рукой по пальто.

— Ты намекал, что мои порнографические снимки у тебя.

Она заглянула в его чёрные глаза‑щёлочки, призывно облизнула губу.

— Что мне сделать, чтобы заполучить их и ты перестал меня шантажировать? — последнее слово она произнесла громче, помня о диктофоне.

Он сально улыбнулся и похлопал её по заднице.

— Я тебя трахну, и разойдёмся с миром. И получишь свои негативы.

О, как хотелось залепить ему пощёчину, но она терпела, улыбалась, держала чувства в клетках.

— Ладно. У меня должны быть все фотографии и все негативы. Мы расходимся и забываем инцидент.

Саматов смотрел на неё со смесью вожделения и… презрения, что ли. Прочитать его эмоции она не могла, потому что была закрыта.

— Сладенькая ты моя! Как запела, так ты мне прям нравишься. Ты ведь не нуждаешься, да? Вот сними квартиру и пригласи меня… Хотя нет, мало ли что. Я сниму и скажу, куда приходить.

— Сперва негативы, — сказала Наташа, отстраняясь и с трудом сдерживая радость, что она всё записала.

— Завтра приходи сюда же, получишь адрес, — ухмыльнулся он и, гордо расправив плечи, зашагал к институту.

Герой! Победил! Вон сколько гордости. Ничего, будешь сокамерникам доказывать, почему ты не петух.

— Ты сядешь, гнида, — зашипела она, выключив диктофон. — Клянусь, сядешь.

Проверила запись — она получилась отчётливой, как никогда. Осталось дождаться адреса, передать место и время Евгению. Как там: «Делай добро и бросай его в воду»? Чтобы Наташа сейчас делала, не протяни она руку помощи лишившейся надежды девушке из Смоленска? Представить страшно. Тогда и правда пришлось бы деда просить о помощи, или Пашку, или армян, а это позор.

В институт Наташа эти дни не ходила. В среду пришла перед занятиями, встретилась с Саматовым, он отдал бумажку с адресом. Наташа пообещала прийти к нему в пятницу в шесть вечера — так удобно людям Евгения, которые будут ждать от неё сигнала.

Весь четверг она маялась, петь не пошла, сказавшись больной. На неё столько навалилось в последнее время, что казалось: случись какая‑нибудь неприятная мелочь, например Игорь, и её размажет. Но просто сидеть в четырёх стенах оказалось вообще невыносимо, и Наташа пошла работать. Люди чувствовали