Читать книгу - "Некоторые вещи уже произошли - Татьяна Михайловна Замировская"

Пока что все либеральные СМИ дружно провалили анастазию, но я верю, что в будущем этот жанр прорастет, пробьет асфальт вашей беспомощности перед обратимостью необратимого, станет моим вторым именем, пока вы боитесь упомянуть любой синоним жизни рядом с первым, неисчерпаемым.

Как видите, я выдала вам все инструменты, которыми можно меня проявить – и через меня вывести нас всех на этот гремящий кровавый свет. Вы ошиблись, это была не я, признайте свою ошибку или хотя бы опубликуйте это письмо вместо невозможного опровержения.

Вы можете, я верю, вы сможете это где-то опубликовать, вы должны куда-то это пристроить, вы должны дать нам с этим выступить. Пожалуйста, сделайте так, чтобы этот жанр остался за мной, чтобы хоть что-то осталось за мной. Просто назовите его моим именем. Так люди называют нетленных бабочек с неосыпаемой алмазной пыльцой своими несостоявшимися возлюбленными, чтобы те, когда вдруг опустится на уголок книги свинцовая сияющая пляжная тяжесть, вдруг ощутили, как из безъязычия пустоты повеяло жадным жаром оклика. И пока мы не умеем говорить, мы будем вам писать.

Именно то, чем кажется

Яже тебе говорил, бросай эту привычку, пока она не стала манией. Это не выглядит мило, – сказал тогда Федор ровно за полчаса до момента, когда выяснилось, что он сказал это полчаса назад.

Надя знала, о чем он.

– Я не ведаю, пра што ты, – адказала яна.

І дадала:

– Гэта не звычка. Гэта так мая памяць функцыянуе цяпер. Прыручэнне ўсяго, што знаёмае, але чужое.

– Тебе кажется, что это мило, и ты такая необычная, и у тебя так работает фантазия, что ты в Америке всюду видишь Беларусь, ой, как это трогательно, – повторил Федор. – Но это не мило. Это выглядит, как будто у тебя психическое нарушение. Я даже отписался от твоих соцсеточек, мне стыдно за тебя. Болото во Флориде – надо же, смотрите, Ельня, цапля, крокодил, как дома на даче! Административное здание около паромов – ой, тот самый ОВИР во дворах на Кузьмы Чорного, пиздец как трогательно! Еще этот, там, около Чайнатауна, – дом быта за Комаровкой, помнишь тот пост?

– Там дакладна быў літаральна такі ж будынак, ты ж сам сказаў: во, і праўда! Прычым пакуль проста жывеш, калі хтосьці спытаецца раптам, як выглядаў гэты дом быту, ты нават не ўзгадаеш – колькі было такіх будынкаў навокал. Але калі бачыш двайніка – адразу ведаеш, чый двайнік. Такі прустаўскі момант.

– Хуюстовский, – ответил Федор. – Надо было оставаться, если у тебя теперь каждое здание болит, как оторванная нога.

Надя, вероятно, тут же представила себя в виде паука-косиножки со всеми его бесконечными оторванными ногами, которые продолжали усиленно отрабатывать карму памяти о бескрайних призрачных полях с травой по пояс, которую не выкосить даже после смерти черной капельной капсулы-носителя с продольными щербинками, гладкой и безутешной, как леденец. Но мертва ли капсула, если в ней нечему больше двигаться?

– Там яшчэ поле такое было невялічкае, за лесам адразу, – удакладніла яна едкім, пякельным нават голасам. – І такі катастрафічны катлаван, нібыта з бульдозерам, мы там на краі стаялі п'яныя і я ўсе баялася, што Міця зваліцца нахер у гэтую бездань і ўсе, смерць, хаця там песочак быў і Міця потым не ад гэтага памер, хаця і сапраўды зваліўся. Карацей, такі ж катлаван – глядзі, там удалечыні правал, гэта ён! І бульдозер там. І такія рэдкія дрэўцы туды-сюды.

– Я уехал, чтобы строить новую жизнь, а не видеть в каждом овраге котлован в ебучей Ратамке, куда ты ездила со всеми своими друзьями. И где они, эти друзья? Ой, попали в ад. А ты им, наверное, помогла.

– Ну праўда ж падобна! – заенчыла Надзя. – Проста ўяві сабе, што мы раптам у Ратамцы. Зараз прыкінь, з лесу выйдуць такія першакурснікі Палітэха з гітарамі, зробяць тут кастрык, пачнуць спяваць «Все идет по плану» і «Тры чарапахі», ну, скажы? Я нават адчуваю пах кастрыку!

Потом они долго вспоминали, в какой момент это случилось – до того, как они посмотрели на часы, или после. Надя, видимо, чтобы превратить слова Федора в безобидную дразнилку, повторяла, указывая на драные верхушки сосен и противотанковые ежи вороньих гнезд в сером небе, что все настолько похоже на тот лесной дачный условный вечер в Ратамке, что она не удивилась бы, если бы все происходящее сложилось в типичный эмигрантский сон – когда выходишь на лесную ледяную поляну и вдруг понимаешь: ты дома, и сердце будто заливает белым бетоном непонимания – я не помню дороги сюда, я не помню, как мы добрались, как мы вообще оказались здесь, есть ли возможность вернуться?

– Дарэчы, глядзі, Федзечка, – незвычайна пяшчотна прапела Надзя. – Сарайчыкі, проста літаральна сарайчыкі майго сэрца, юнацтва майго сарайчыкі, паглядзі, немагчыма зрабіць настолькі падобныя, але ж не, зрабілі!

Федор присел сбоку сарая около бледно-розовой, дизайнерской какой-то даже сыроежки размером с блюдо и потер ее спинку пальцем, будто проверял, дышит ли. В разреженном от дыма ржавом жестяном небе перегавкивались тонкими щенячьими взвизгами невидимые галки. Где-то загудела электричка паршивым знакомым голосом. Тут Федор увидел в гуще палых листьев медленно переваливающегося ежа, похожего на размокшую потерянную меховую шапку, и тяжелой холодной ниткой, протянувшейся сквозь сырный взмокший ком мозга, осознал: это же сон, можно делать что хочешь, можно даже убить Надю, и ничего ему за это не будет.

– Вожык! – запішчала Надзя. – Так не бывае!

Яны прайшлі скрозь карагод восеньскіх хісткіх сарайчыкаў, у якіх пагрымлівалі, нібыта ў чароўных скрынях, патаемныя скарбы, пакінулі лес збоку і справа, абодва наўмысна запамінаючы раптам няўтульнаваты напрамак, абагнулі слева невялічкі загон з непрыемным чужым чорным канем з нейкім кастурбаватым, карлікавым і хворым тварам; дайшлі да дачных домікаў з комінамі, з якіх – далека не ўсіх – ішоў шызы хатні дымок, спусціліся на дарогу, пакрытую незвычайна заўважным халодным пылам, і толькі калі ўдалечыні паказалася крама з шыльдай «МАГАЗИН 40 ОАО ДОРОРС», Надзя змрочна паведаміла Федару тое, аб чым ен і сам, пэўна, моўчкі думаў:

– А я адразу зразумела, што мы ў сне. Бо вожыкаў у Штатах не бывае.

Только сон был какой-то максимально непохожий на другие сны, отметил Федор, чувствуя, как больно ногти впиваются в ладонь.

Это действительно была Ратамка. И все было точно так же, как в тех снах, только на этот раз, Федор это сразу понял, это был не сон.

Гэта Надзя была вінаватая, і Федар паўтарыў гэта, здаецца, сто разоў, гэта ты вінаватая, гэта праз твае фантазіі мы тут. Як менавіта Надзіны фантазіі прывялі да сітуацыі,