Читать книгу - "Некоторые вещи уже произошли - Татьяна Михайловна Замировская"

Она вдруг подумала: почему бы не сказать коллеге, что она находится внутри завалов разрушенного дома и телефон вот-вот разрядится? Почему она не может ей об этом сказать?

Потому что времени нет, подумала она почти устало. Телефон не разряжается, потому что на самом деле время остановилось и электричество из него никуда не уходит, ему некуда уходить. Просто для нее время длится бесконечно. Как об этом скажешь?

– Я тебя наберу потом и все объясню, – сказала она подруге-коллеге и выключила телефон. Номер подруги-коллеги можно найти в списке последних вызовов, главное, чтобы из-за кровавой корки получалось скроллить список туда-сюда. Еще почему-то не очень получалось скроллить подушечками разрезанных пальцев – там тоже была кровавая корка, которая не брала, не двигала экран. Видимо, пальцы мертвого человека или кожаной перчатки ведут себя так же.

Надо было с самого начала беречь пальцы, подумала она, мне же сразу сказали.

После этого она еще несколько раз поспала, еще несколько раз сползала к холодильнику – и даже один раз нашла там маленькую баночку паштета то ли с лобстером, то ли для котов, она так и не поняла, была это кошачья или человеческая еда. Несколько раз поспала около диванных спинок, а также расширила свою географию до еще нескольких тоннельных ответвлений – одно бетонное, сухое и выгоревшее, как после извержения вулкана, второе – обломки чьей-то спальни с большим количеством полотенчиков, нарванных своего рода косыночными лоскутами, словно снаряды граблями прошлись, – а может, и прошлись.

Однажды она проснулась от звуков в одном из тоннелей – казалось, там ворочается какой-то недовольный сонный тюлень. В какой-то момент она поняла, что эти прокашливающиеся, грудные звуки похожи на человеческие, и закричала, будто опомнившись от сна:

– Тут! Я тут!

И тут же испугалась – вдруг время задвигается, и загремит над временным потолком небесный трактор раскаленными гусеницами, и покатятся зубы жемчужинами из удивленного напоследок рта, и блеснет на надорванном языке последний раз прозвучавшее имя.

Но ничего такого не произошло. После еще нескольких минут кряхтения, уханья и вздохов из тоннеля выполз огромный усталый мужчина с сонным лицом.

– Чего ты светишь, дура! – ругнулся он. – Это вредно для глаз, когда светят так в зрачки! У меня глазное давление повышенное!

– Вы кто? – спросила она, все еще надеясь, что это спасатель. – Вы спасатель?

– Елизаров, – ответил мужчина. – Тутошний я. Что несешь вообще, какой спасатель. Нет спасателя. Откуда тут спасатель.

– А вы тут откуда? – растерялась она. – Вас тоже… тоже засыпало?

– Засыпало? – удивился Елизаров. – Меня не засыпало. Это тебя, может, засыпало. А я тут живу.

– Понятно, – сказала она.

Повисла какая-то нездоровая, кислая тишина.

– На бок ложись, спиной ко мне, – как-то милостиво, будто сжалившись, приказал Елизаров.

Она легла. Елизаров стянул с нее пижамные штаны, очень учтиво, почти осторожно заправил в нее что-то деревянное, допустим ножку табурета или совсем маленького, детского кресла, и некоторое время дрожал этой ножкой внутри и снаружи, пока та не превратилась в тетрапак теплого примятого молока – он тут же продемонстрировал ей его, сунув прямо под нос. Она подсветила тетрапак телефоном – действительно, это было молоко.

– Испорченное? – спросила она. – Мы же тут долго.

– Это твое испорченное, – ответил Елизаров. – Мое нормальное.

После этого Елизаров мрачно, как еж, завозился, будто бы приводя себя в порядок, и, не прощаясь, уполз куда-то в тоннель.

Она открыла молоко, понюхала. Запах был серый, утлый, как картонная земля. Оно не было хорошим, но оно не было и испорченным. Пить его, впрочем, она не хотела и осторожно отложила молоко в угол своей теперь уже, как она понимала, комнатки.

Спустя неделю – или около того, она не очень точно считала дни, ориентируясь на периоды сильной сонливости, – у нее родился быстрый небольшой ребенок. Она даже не успела понять, что беременна, – просто, когда однажды ходила в таз, вдруг ощутила, как распирает ее изнутри словно бы сливой или апельсином: тугое, неприятное и одновременно освобождающее чувство. В опилки, которыми она предусмотрительно наполнила таз, освободив их из чьего-то старого плюшевого мишки, плюхнулся совсем крошечный, но живой ребенок – прозрачненький, слизистый, с просвечивающими в свете телефонного фонарика голубыми веночками.

Она выхватила ребенка, начала счищать с него налипшие опилки. Ребенок был совсем малюсеньким, размером чуть меньше человеческой почки. Почему такой крошечный, подумала она, может быть, это все-таки сон? Обычно такого рода крошечные дети с прожилками всегда рождаются во сне, чтобы тревожно забывать их кормить до утра, в туман которого они утекают, тая вместе с писком будильника.

Видимо, тут дети рождаются такие маленькие, как у панд. Наверное, мы тоже вымираем, как панды, поняла она. У всех, кто вымирает, рождаются такие вот совсем маленькие детеныши. Чтобы можно было безболезненно родить сразу двух, но второго панда, она читала, всегда выбрасывает. Или съедает? Интернета, чтобы проверить, съедает панда второго детеныша или игнорирует, у нее не было. Возможно, он и был, но целых подушечек пальцев осталось так мало, что лучше было бы не дразнить осколки и поберечь экран для по-настоящему важного действия.

Какой неприятно маленький ребенок, снова подумала она. По идее, биологически такой ребенок должен сразу попадать в мешок, как у кенгуру, и там доразвиваться.

Но где у человека в ее ситуации аналогичный мешок? Она кое-как выдвинула из некрасивого письменного стола один из ящиков, положила туда ребенка и, толкая ящик перед собой, доставила в свою ячейку. Там уложила ребенка на груду треугольных полотенец из чужой спальни и попробовала напоить его молоком, опуская в подаренный Елизаровым тетрапак все еще целый мизинец и засовывая этот мизинец ребенку в рот. Ребенок был не в силах пищать и почти не двигался, но чуть посасывал молочный мизинец, а значит – жил. Видимо, быстрой, резкой жизни в этой ситуации остановившегося времени было не предусмотрено, и ребенок получался только такой – не живой и не мертвый.

После нескольких дней полусна и смутной, бессмысленной рутины с безмолвным ребенком, вяло обсасывающим ее мизинец, она поняла, что нетерпеливо ждет, пока телефон разрядится и перестанет подсвечивать все это зрелище. Телефон – старенький шестой айфон из прошлых, светлых, нежных, мягких времен с кафе, теплыми фиолетовыми тенями и горячим какао, запекающимся на верхней губе вместо крови, – обычно разряжался уже к концу дня и больше двенадцати часов зарядку не хранил. Получается, когда он погаснет – это будет означать, что прошел день. Если прошел день – ее наверняка найдут, больше дня на эти спасательные работы не уходит.