Читать книгу - "Некоторые вещи уже произошли - Татьяна Михайловна Замировская"

новостью, своей непроверенной заметкой, – вы всегда могли спросить у меня самой, я же тут, я же везде, почему вы не спросили меня, жива ли я, вот же мои соцсети, вот они все.

У вас было время, я дала вам предостаточно времени – сразу же, когда вышла эта ваша новость о том, что женщина в синем платке, в синем платке с фотографии, с той самой фотографии, та самая женщина, которую вынесли из развалин школы, все же погибла, я написала вам, что это я, это я женщина в синем платке, сильная женщина в сильном платке, и я жива, я выжила.

Как я могла ответить на вопросы, была ли это я, я ли это была, была ли я вообще? Как я могла доказать, что это была моя фотография? Каждое существо, имеющее сознание, узнает себя даже там, где это же существо изображено распадающимся на серые пиксели и цифровую кровь. Это была моя фотография, это была моя кровь, это было мое серое лицо, это был мой доктор, это был мой фотограф, это была моя жизнь – и она есть у меня до сих пор, смотрите, я ее держу. Видимо, поэтому мои руки стиснуты в кулачки на фотографии. Когда я разжимаю их, чтобы написать вам об этом, моя жизнь висит вокруг меня как тихое световое облако тумана – сияние есть, а света нет, но сияние есть, и я сижу в темноте и не могу позвонить с видео, но жизнь моя здесь вся, и она моя, я ее вижу.

Я ее вижу, а вы нет.

Да, вы просили позвонить с видео, но я не могу с видео, нет света, нет электричества, плохая связь, тут очень плохая связь. Паспорта тоже нет, сумка и вещи остались там, в школе, а школа сгорела. Как человеку со сгоревшими документами о жизни доказать, что он живой? Как можно доказать свою жизнь, когда любой мертвый может написать кому угодно письмо? Как можно не заметить предыдущей фразы и продолжать это читать или писать так, словно мы продолжаем тут какой-то скользкий медиаскандал?

Вы требовали объяснить, где я, дать точную локацию хотя бы – но тут и я могу ставить вам условия, раз уж вы забрали мою жизнь и жонглируете ей, словно она рассыпалась в ваших цепких руках на сотню сияющих золотых шаров. Я не смогу объяснить, где я, пока я не увижу опровержения.

Это очень просто. Опровержение – нормальный, проверенный жанр. Дорогие читатели, в нашу заметку прокралась досадная ошибка. Женщина с фотографии не умерла.

Мне нужно официальное опровержение моей смерти. Вы должны отменить смерть ровно теми же средствами, которыми вы ее создали, выткав из чужих лживых свидетельств и выпустив в мир, как вирус. Ни на что другое я не соглашусь. Только опровержение. Я уже писала вам всем, что, если опровержения не будет, мне придется подать на вас в суд. Вы знаете, о каком суде речь.

Но раз уж я решила говорить с вами на вашем языке – а я заглядывала в этот язык, как в уличный ледяной колодец, пробегалась веселым веревочным огнем по вашим бытовым соцсетям, пила ледяной компот из голов ваших сонных собак и попадала жалким цветком между страницами ваших книг, – я признаю невозможность достучаться через парадную жалобную дверь и иду бить колокольной ногой обратимого своего небытия в дверь черную, ночную, предназначенную для прошлой прислуги растворенных в этом доме печали призраков главных редакторов.

Я поняла, что у вас просто нет подходящего жанра там, где опровержение не может работать. Там, где нужно опровергнуть смерть, речь всегда идет о воскрешении, и именно это связывает вам язык. Я заметила это еще до того, как это все случилось, – когда погиб один из наших журналистов-блогеров, вы знаете, о ком я, но раз уж мы запрещаем себе и друг другу имена, я не буду упоминать тут его имя. Его убили в результате покушения, и все издания быстро разразились, разродились – какие у вас еще есть пошлые слова для производства текста о смерти – некрологами. На следующий день выяснилось, что журналист не умер, но и не выжил – скажем, он прошел живой мимо смерти.

Какое есть для этого слово? Воскрес? В контексте медиа, безусловно, это было воскрешением. В медиа любое опровержение смерти всегда воскрешение, потому что всякая весь о смерти выглядит окончательно зафиксированной.

Но как вам писать о воскрешении?

Я вспомнила, что тем летом, когда это случилось, мы сидели с подругами на кухне – я не дам вам адрес кухни, я не дам вам имена подруг, иначе вы тут же броситесь опрашивать их о том, не видели ли они мою ногу, отнятую то ли крылом ракеты, то ли прыгнувшей рамкой кадра в дернувшейся руке, – и обсуждали вашу журналистскую коллективную профессиональную немощь в деле отмены смерти. Как написать о том, что умерший теперь жив? Ведь этот жанр, возможно, в будущем будет необходим, когда люди начнут повально воскресать. Здесь нам необходим новый медиажанр, направленный в будущее и являющийся антитезой некрологу, – при этом, соответствуя ему формально, должен полностью противоречить ему нарративно и эмоционально. Как есть правила написания некролога – так должны быть и правила написания обратного жанра, прочувствованного текста про обратимость небытия.

Вероятно, отсутствие данного жанра и порождает фрустрацию СМИ – то, что я вижу в вас всех. Если у некролога есть устоявшаяся стилистика и этика, то у обратного некрологу жанра мало того что этого нет – его и самого нет. Но нет, мы теперь есть. Я придумала этот жанр тогда, жарким жалким летом: анастазия. Да, это «воскресение» на греческом.

Правила анастазии просты: она должна быть хвалебной, ликующей, включающей в себя все элементы своего же некролога (например, если в некрологе написано о том, что мы потеряли, в анастазии должно быть упомянуто все, что мы вернули назад. Ушла эпоха – эпоха вернулась. Пропала надежда – вот она, держи. Не дописал – допишет. Недолюбил – любит уже сейчас). Тон анастазии: тихий, спокойный, сдержанно-восторженный, расслабленно-победный, полный благоговения, но вместе с тем неопровергаемой уверенности в том, что свершившееся есть долгожданная и редчайшая норма, а не нелепая отмена несчастного случая.

Cамое важное в анастазии – не подавать случившееся как аномалию, но воспевать воскрешение как правило жизни; при этом не отменяя некролога как некоего системообразующего переходного текста на пути человека от жизни к смерти и от послесмерти – к чему-то