Читать книгу - "Некоторые вещи уже произошли - Татьяна Михайловна Замировская"

и он, хохоча и шуточно отбиваясь от кого-то бледными своими подростковыми руками, объявил, что перезвонит уже Фиминым утром, когда подключит и зарядит собственный телефон, а пока пусть она идет спать и Владе привет, утром уже поговорим, девчонки, расскажете мне все.

Фима выключила телефон, положила его на стол. Взяла с этого же стола черную ручку-маркер, надела кроссовки, спустилась во двор. Куст жасмина в лунном свете был похож на холодный пожар, около него валялась сумка с книгой и платьями и торчал, увитый какими-то наросшими хвощами, маленький кошачий крест. Фима присела около могилки и написала на табличке маркером: Юля. Потом подумала и дописала имена: Влада, Христина. А потом сказала: спасибо.

Я не здесь

Зазвонил телефон. Она открыла глаза, но ничего не изменилось: темно и больно. Отовсюду давило темнотой и уже привычно громкой тишиной – как будто отсутствие звука стало физической, как мешок с песком, тяжестью. Она снова закрыла глаза, но телефон снова зазвонил, и глаза пришлось открыть. Я не здесь, сказала она себе, я не здесь. Сколько раз она это ни повторяла, ничего не менялось: темнота и тишина давили мокрыми мешками на грудь и бедра, звонил телефон, вибрация отдавалась в теле стальными осколками и деревянными шипами, внутри головы гулким резиновым сифоном хлопала туда-сюда беспорядочная, но сбереженная кровь. Уж лучше пусть внутри, подумала она. Голова цела, значит, уже есть чем осмыслить случившееся.

Тело тоже было цело, потому что в нем болело вообще все, каждая клеточка и косточка. В ушах звенело отсутствием звука, в глазах лопались, как пыльная алыча под ногами, масляные искры. Уши слышат, раз есть звон. Глаза видят, раз россыпи этой чертовой алычи простираются до горизонта. Она попробовала пошевелиться этим болящим, но, вероятно, неповрежденным телом и поняла, что, помимо мешков, вокруг навален будто бы взорванный антикварный мебельный магазин – гробовой гладкости доски, злые палки-щепки, кирпичи с налипшими на них влажными бумажками.

Взорванный, зацепилась она за слово. В ушах звенят эти шумящие притихшие мешки – контузия. Вспышки в глазах – это неврологическое после взрывной волны. Дом рухнул, поняла она, и она лежит внутри обломков, закупоренная в них крепко и бережно, как фарфоровая куколка господа Бога. Господи, зачем ты так нежно запеленал меня в разрушенную мою жизнь, в мой взорванный быт, почему не превратил милосердно в такую же взбалмошную вещь, растекшуюся мягким по острому? Тут столько места для таких вещей, она бы всему здесь пригодилась всем своим влажным, пустым и безболезненным. Зачем же сознание в этом всем? Что тут воспринимать? Тут только боль, темнота и бывшие предметы.

Она снова пошевелилась, чтобы понять, сломаны ли кости, и вслух застонала, тут же испугавшись того, каким тихим восприняли этот стон ее уши и каким очевидно громким он был, судя по тому, как немилосердно заболели голосовые связки. Оказывается, у нее что-то все-таки не болело до этого момента. Она тут же начала мысленно перечислять то, что не болит, чтобы порадоваться хоть чему-нибудь: зубы не болят, внутри живота болит не все, пальцы на ногах не болят.

Телефон! Он снова завибрировал где-то внутри живота, который болел не весь. Она пошарила явно целой рукой вдоль цепких крошащихся стройматериалов и нащупала телефон в кармане пижамных штанов. Выходит, все ночью случилось, поняла она: спала в кровати – и взрыв, и дом разрушился. Немного пахло костром: видимо, уже начало гореть. Но не так уж и сильно горит, рассудила она, если она может дышать. Значит, не так много угарного газа. Вообще повезло.

Повела руку с телефоном вверх, к уху – на живот посыпался мягкий кварцевый песочек. Попробовала смахнуть экран, но резануло, как заноза, палец. Нажала боковую кнопку, ощутила, как ухо царапнуло, – кожа ушей, получается, тоже не болела, как хорошо, столько всего не болит в такой кошмарной ситуации, обрадовалась она.

– Ты чего не снимаешь так долго? – затревожился в трубке взрослый хлопотливый женский голос. Мама? Подруга?

Она вдруг поняла, что понятия не имеет, кто ей звонит. Видимо, от стресса перестала узнавать голоса.

– Я спала, – ответила она хриплым от этого дурацкого ненужного стона голосом. – Прости.

– Ты где? – продолжал тревожиться голос.

– Я дома, – ответила она, судя по всему, правду.

Она рассудила, что не стоит нервировать близких людей почем зря – если что, они сами прочитают обо всем в новостях, а ее совсем скоро спасут, осторожно разобрав обломки, и она перезвонит маме – или кто это был, может быть, сестра? – и скажет, что она в порядке и все хорошо. Зачем зря волновать.

Отметила: почему-то ее не беспокоило, что она совершенно не представляла, кого именно не хочет волновать.

– У тебя голос какой-то заплаканный, – сообщил встревоженный голос.

– А у тебя встревоженный! – сказала она чистую правду. – Вечно ты беспокоишься!

– И то правда, – согласился встревоженный голос. – Заснуть не могу. Какие-то кошмары мерещатся, мерцают вокруг.

– Поспи, – сказала она так спокойно, как только могла. – Утром позвоню.

И снова нажала на кнопку.

Тут она поняла, что не только не представляет себе, кто ее собеседница, но и с еще большей, ясной, кристальной определенностью не знает ничего о себе самой: ни имени, ни биографии, ни даже деталей вроде того, какого цвета эта вельветовая пижама, на какой кровати она заснула и в каком составе, были ли у нее семья и дети, и если да – погибли ли они сразу или сейчас лежат где-то в нескольких метрах и слушают этот разговор вместо слов любви и поддержки.

Почему-то и это не вызвало у нее никаких эмоций: ни страха, ни паники. Некому бояться, некому паниковать.

Это реакция организма и психики на невообразимый стресс и катастрофу, поняла она, – диссоциация и деперсонализация. Ее временно выбросило из ее жизни, сознания и памяти. А когда ее извлекут из-под обломков, отвезут в больницу, уложат в кровать – тут-то она вспомнит и себя, и всех остальных.

Тогда, наверное, надо сообщить, что она жива, – так ее быстрее найдут. Но не маме же, или кто там такой встревоженный названивал. Она кое-как приподняла телефон над лицом. На белой сияющей паучьей сетке экрана медленной вишней собралась капля крови и мягко, как сумеречная птица, опустилась, будто на ночевку, ей на губы. Экран оказался разбит – было невозможно рассмотреть на нем хоть что-то, кроме крови, вероятно вытекшей из ее разрезанных пальцев, пока она смахивала несуществующее и бессмысленное.

Она попробовала открыть адресную книгу наугад, шарясь пальцами по колючим кровавым осколкам, – оказалось, что пальцы помнят