Читать книгу - "Некоторые вещи уже произошли - Татьяна Михайловна Замировская"

все лучше, чем мозг. Голова отказывалась выдавать информацию. Открылся некий кровавый, расстрельный список невидимых людей – небольшой, в пару десятков имен, – она рассчитывала, что окажется более социально успешной. Покатав кровавый рулет списка туда-сюда, не в силах ничего рассмотреть из-за пурпурных переливов осколочных пулевых снежинок и роз, она нажала на то, что фарфоровый бог послал, – где не так больно резало, туда и нажала.

После долгих-долгих длинных гудков трубку взял какой-то резкий мужчина и сразу же недовольно спросил:

– Я снова тебе должен как-то срочно помочь, да? Среди ночи приехать и откопать, да?

– Ну, можно до утра подождать, – ответила она как-то очень уж по привычке испуганно.

Это, наверное, какой-то бывший любовник, поняла она по животному, нутряному привычному напряжению тела, вдруг превратившегося в самый тугой на свете мебельный жгут. Тело явно помнило что-то неприятное. Может быть, годы унижений. Может быть, это даже муж, а не любовник. Получается, он в порядке, жив-здоров.

– Ты нормально? – спросил резкий мужчина. – Я просто не могу приехать сейчас. Тут всякие обстоятельства. Ну, понимаешь. Обстоятельства.

– Нормально, – ответила она. – Не приезжай. Тут как бы и некуда уже.

И снова нажала на кнопку. Она поняла, что не смогла бы объяснить этому человеку, кем бы он ни был, что с ней случилось. Мой дом взорвался, позвони спасателям? А если это не ее дом, если она у подруги ночевала? Впрочем, локацию можно узнать через телефон. Или нет.

Тут телефон зазвонил снова – но, кажется, не предыдущим адресатом, а кем-то новеньким – имени было не рассмотреть, все было расколочено, но нерассматриваемое имя было много длиннее предыдущих.

– Это я! – радостно закричала она, приложив трубку ко второму, целому, неисцарапанному уху. – Как слышишь меня?

– Отлично слышу, чо ты вопишь! – захохотало из трубки бойким женским голосом, может быть, это была какая-нибудь ее подруга, даже, может, и лучшая подруга, почему нет. – Ты где? Тебя так давно не было, пропала совсем.

– Не, я не пропала, я тут, – ответила она. – Лежу вот. В пижаме.

– Это прямо отлично, что в пижаме, – сообщила бойкая подруга. – Я вот без пижамы, если чо. А ты при параде, можно считать. Алкоголь какой есть?

Она пошарила руками в темном хламе, как будто надеялась и правда нашарить бутылку. Как ни странно, рука наткнулась на гладкий стеклянный бочок. Надо же, подумала она, экран телефона весь расколочен, хотя обещался служить мне вечно мертвым Стивом, а вот какая-то граненая бутылочка справилась с давлением десятка чужих этажей – или сколько там их было.

– Я щас открою, – пообещала она, подтягивая бутылку к себе сквозь неподатливые обивочные доски, вероятно, мертвого дивана. – Виски какой-то, судя по всему.

– Пей давай, – сказала подруга. – Вначале важно выпить, там разберемся уже.

Пробка мягко вошла в окровавленную от измученных телефоном пальцев ладонь. Она приподняла бутылку над лицом, подсветив ее фасеточным, осколочным сиянием телефона, чтобы не залить себе глаза, а нацелить прямо в рот – целый, отличный, неразбитый рот. Так много в ней всего целого, спасибо маме с папой, жалко, что их имен она тоже не помнит, но вспомнит, когда ее спасут.

Виски обожгло горло, но сразу стало легче дышать и вокруг груди как будто разгребли диванные подушки.

– Я, знаешь, тут в такой ситуации, – начала она.

– О, давай, детка, рассказывай, – обрадовалась подруга.

Вдруг она поняла, что не хочет ничего рассказывать. Как будто от самого факта формулирования того, что с ней случилось, все случившееся вдруг станет окончательной, невозможной, ожившей правдой – и мягкие диванные своды рухнут, проткнув ее тело стальными спицами, и распространится за минуты повсюду жидкий ржавый пожар удушья, и завоет горелой плотью плоский лифт, и захрипят испарившейся водой пыльные слоны пожарных шлангов, и будут затихающие крики и мучительный, лопающийся пузырями топот наверху, пока тают и немеют ноги, раздавленные бетонной плитой.

Бетонная плита вместе с пузырями замерли на ее окровавленных, как она до сих пор чувствовала, губах. Как только она это озвучит, оно станет правдой. Может быть, это пока не правда, а просто сон и она сможет проснуться, если сделает что-нибудь странное?

– Даже не знаю, что тебе рассказать, – сказала она. – Все болит. Руки болят, ноги болят. Телефон расколотила недавно. Экран весь, считай, нефункционален – там просто сетка бриллиантовая такая. Спина болит тоже.

– Да ты всегда такое рассказываешь, – хохотнула подруга. – У меня то же самое. Тоже спина болит. И телефон тоже разбитый. Еле-еле смогла тебя найти. Думаешь, ты такая особенная со своими проблемами! А этот тебе звонил? Ну, этот твой. Или ты сама ему позвонила, как обычно?

– Сама, – вздохнула она. – А он такой: я не приеду. Хотя я его и не звала.

– Дура ты дура, – довольным голосом сказала подруга. – Ладно, мне пора, куча дел. Чао!

И положила трубку.

Почему она не попросила о помощи?

Она положила телефон обратно в карман, вытянула руки перед лицом. Оказалось, что там как бы освободилось немного места, поэтому она попробовала перевернуться на живот, а потом встать на четвереньки. Вокруг был словно маленький тоннельчик из искореженной мебели, бетона и металла. Какое-то удивительное везение. Еще и бутылка виски уцелела – видимо, в комнате рядом был бар или что-то такое. Или это соседский бар. Если это так, то рядом, наверное, должны быть мертвые соседи. Она будет разгребать мусор в поисках воды и непременно на них наткнется. Так всегда бывает.

Попробовав разгрести мусор в поисках воды и резонно опасаясь, что вся эта конструкция реорганизуется ее усилиями и заново рухнет, на этот раз похоронив ее не заживо, но замертво, она обнаружила, что тоннельчик вполне комфортно простирается – можно протиснуться, осторожно раздвигая локтями дощато-бетонные рамы, вертящиеся вокруг ветхих пустых осей, как крылья бумажных мельниц, – на несколько телесных полуторных метров вперед, и на пути нащупывается всякое – телефонный фонарик подсказал: голова куклы тайского мальчика в натуральную величину (ее ли мальчик? чужая ли кукла?), календарь на какой-то некомфортный год (она прищурилась, но не смогла рассмотреть, так ей стало некомфортно), теплый шерстяной тапочек чуть большего, чем ей нужно, размера, перьевая пыльная утиная подушечка, а также много белой-белой резаной бумаги, от которой тоже неприятно песочило в глазах, будто стеклянным дождем швырнули в лицо на железнодорожной станции в дачном ноябре.

Так я и воду рано или поздно найду, поняла она. Но решила вначале поспать, вернувшись с трофейной подушечкой на прежнее свое место-келью, куда ее изначально определили лежать в ожидании спасателей. Почему-то ей казалось, что, если она отползет в другую точку, спасатели ее