Читать книгу - "Некоторые вещи уже произошли - Татьяна Михайловна Замировская"

– Буду говорить «малыш», – пообещала Фима. – Малыш, будешь кекс с изюмом?

– Нам надо вначале похоронить кошку, – неожиданно внятно сказала девочка. – Я боюсь с ней ночевать.

Фима прямо так, с куском крошащегося смуглого кекса в пальцевой щепотке, подбежала на цыпочках к переноске, стоявшей в прихожей. Действительно, внутри была мертвая белая кошка. Возможно, она и правда утонула – кошка была похожа на жалкую перьевую тряпочку или забытую июльской ночью на танцплощадке куклу-ангела.

– Давайте в душ, девчонки, – бойким воспитательским голосом приказала Фима. – А потом хоронить кошку, отдыхать и пить чай.

Девочка и мама послушались; уже потом, наряженные в пару радужных футболок Фимы и завернув кошку в такое же радужное старое Фимино платье, в режиме странного совпадения когда-то испорченное и разодранное сиамским котом Франчески из той прошлой жизни, где были сиамский кот и Франческа, они вышли за Фимой в ночной внутренний дворик и тихо-тихо, чтобы не тревожить соседей, закопали кошку лопаточкой для торта под кустом жасмина. Девочка настаивала на крестике, поэтому Фима соорудила из китайских палочек для еды и розовой тесьмы небольшой, жасминового формата тайный крестик, примотав к нему скотчем кусочек картона, и уже занесла над картонкой черный маркер-несмывайку, когда девочка попросила:

– Не пиши ничего. Как кошку зовут, тоже не помним.

После похорон они выпили чаю, спокойно ушли в свою комнату и в следующие несколько дней выбирались оттуда только в душ, заварить еще чаю или попытаться приготовить какую-нибудь еду (как правило, неудачно) из Фиминых запасов. Стресс, поняла Фима, мы все в стрессе, их не то чтобы невозможно как-то развеселить, их и не нужно веселить. От них надо в целом отцепиться и дать им отдохнуть.

На работе Фиме посочувствовали, дежурно порасспрашивали про брата, а потом дали несколько бесполезных, но задушевных советов о том, как устроить девочку в школу, а ее маму – на работу.

В школу девочка идти отказалась; мама тоже отказалась идти на работу, довольно манипулятивными интонациями объяснив, что у них обеих проблемы с памятью и что все, что они более-менее помнят, – это Вадик и Фимин адрес, и снова в реку они не хотят, нет-нет.

Фима подумала: наверное, они выдумали всё про память. И поймала себя на раздражении, как базарного воришку – за костлявую, в цыпках, чужую птичью подростковую руку: неужели теперь это ее рука, дающая и щедрая рука большой сестры, огромной, вечной сестры-защитницы, превратилась в этот воробьиный писк, сальный подол, наполненный жирной белесой мелочью – то ли серебристыми уснувшими рыбками-мальками, то ли мягкими монетами из тех мерзких снов, где с неба сыплет огнем и гигантскими белыми геометрическими фигурами?

Беженцы будто жили своей собственной, расслабленной, но настороженной жизнью – сидели в комнате, практически не задавали вопросов, иногда торопливо перекладывали какие-то текучие куличи-пирожки из одной кастрюльки в другую, оглядываясь на Фиму, видит или нет (Фима видела), изредка вступая с ней в странные, мучительные разговоры и задавая раз в несколько дней не менее мучительные вопросы (то есть все-таки задавали, мысленно отмечала Фима, пытающаяся выстроить в голове портреты своих беженцев, чтобы полюбить их так, как их полюбил и принял Вадим).

– А ты из этих, да? – спросила мама, рассматривая фотографии на фальшивом камине – там было старое фото Вадима и Фимы на море (тогда Фима была выше на две головы), родителей Вадима и Фимы (минус еще две головы), Фимы с Франческой тем ее последним летом (минус еще одна голова).

– Из каких таких этих? – вырвалось у Фимы.

– Ну, тех, которые, – мама округло помахала рукой в воздухе. – Этих самых.

– Это Франческа, – сказала Фима. – Мне жаль, что я не могу вас познакомить.

– Из этих, значит, – вздохнула мама. – Вадим не говорил. Но говорил всегда, что ангел.

– Франческа тоже ангел, – улыбнулась Фима. – Мы все ангелы.

– Не все, – сказала девочка и медленно-медленно, очень бережно положила фотографию Вадима и Фимы пыльным стеклышком вниз на камин (минус еще две головы).

После этого мама внимательно следила, чтобы Фима не оставалась с девочкой вдвоем, чего-то ей такое, наверное, казалось. Вначале Фима решила, что и ей самой это кажется, но, когда она в очередной раз спросила у мамы, не хочет ли она попробовать где-нибудь немножко поработать, чтобы отвлечься, она может помочь с работой (прошло уже две недели, рассудила Фима, можно начать адаптироваться), мама отреагировала неожиданно прямолинейно.

– У меня документов нет, – сказала она. – И я ее с тобой не оставлю.

– Я не из-за денег, – смутилась Фима. – У меня достаточно денег, и вы можете жить у меня сколько нужно, это правда. Просто я хочу как-то помочь, чтобы вы что-то, ну, не знаю, делали, как-то отвлекались, и не знаю, как правильно спросить, что вам нужно.

– Мне нужны нитки, – сказала мама. – Я буду вязать, мне надо руки чем-то занять, я тогда успокаиваюсь, когда вяжу.

Выглядела она все эти две недели совершенно спокойной, поэтому Фима, пусть и поняла, что та лжет, заказала целый ящик разнообразных нитяных шерстей побольше со всеми возможными крюками, щупами и длинными убийственными спицами величиной с Фимину боль – выше неба, выше солнца, выше всего. Мама тут же села круглосуточно вязать этими спицами какие-то заслоняющие солнце и боль жаркие кольчуги, рождающиеся сразу огромными пустыми каркасами и заполняющиеся откуда-то изнутри по пикселю, а девочка тем временем читала подряд все Фимины книги, расставленные ею на полках по цветам – вначале красные, потом черные, – уверяя Фиму, что даже там, где она не понимает, она запоминает, а потом уже поймет.

– Ты же и так ничего не помнишь, – заметила Фима. – Куда тебе запоминать.

– Так я туда и запоминаю, куда не помню, – удивилась девочка.

Возможно, Вадим их любил именно за это – хотя, возможно, в довоенные времена, когда они были вместе, и мама и девочка были совсем другими. О своих отношениях с Вадимом они ничего не рассказывали, но периодически давали Фиме понять, что и правда были близки, – мама девочки даже пару раз улыбалась, когда вспоминала о том, как Вадим ей однажды раскрыл тайну огромного некрасивого шрама у себя на бедре – подрался со страшной сестрой (тут Фима, услышав свое детское секретное прозвище, наконец-то поймала себя на желании – не возможности – заплакать и дико обрадовалась этому импульсу, на мгновение накатившему, как нереализованная тошнота или недостаточно оформившийся чихательный позыв), убегал от нее через огромную парадную дверь в зал, да прямо сквозь гильотинное гофрированное стекло – его чудом не посекло осколками, которые вонзились во все вокруг, кроме