Читать книгу - "Некоторые вещи уже произошли - Татьяна Михайловна Замировская"

него, но предусмотрительно резанули одним-единственным по бедру, ровно в сантиметре от артерии. Никогда не ссорься со страшной сестрой, хохотнула мама девочки, иначе будешь в сантиметре от смерти. Но это достаточно долгий путь – сантиметр, вдруг добавила она. И пока чуть не расплакавшаяся Фима быстро-быстро, сантиметр за сантиметром, холодела всем своим живым, полным крови и жалости телом, тут же отменила свое случайное проклятие, неожиданно добавив:

– Всегда говорил: сестра мне была и мать, и отец, и лучший друг.

– Я не могла их заменить, – вдруг успокоилась Фима; разговоры про невозможность замены ее всегда успокаивали. – Я не могла все равно.

– А ты их не заменила. Ты ими была.

Фима успокоилась окончательно.

Тем не менее спустя месяц она начала страшно переживать из-за того, что она будто бы тяготится, раздражается своими беженцами, – она не могла до конца понять, в каких она с ними отношениях, что вообще между ними происходит. Беженцы не были ей ни традиционными руммейтами (для этого они были недостаточно независимы), не были они и членами семьи (держались немножко отстраненно, как бы подчеркивая разность и дистанцию между собой и Фимой), с ними не получалось и подружиться (задушевные разговоры не клеились, между ними всегда повисала неловкость, как в ту самую первую ночь, когда они хоронили кошку; к тому же мама отказывалась от алкоголя, антидепрессантов – а какая же дружба без этих вспомогательных веществ в такие-то времена, понимала Фима) – формат их сожительства с Фимой не укладывался ни в одну из известных ей форм сожительства. Возможно, сожительство с беженцами – это и есть отдельная форма совместного быта, где нет места дружеским и семейным нарративам, но все-таки они частичка ее брата, любовь ее брата, даже память о брате, – да, они многое забыли, но Вадима они помнили идеально, даже девочка, которая не помнила своего имени, расписывала в деталях, как они ходили с Вадиком в зоопарк смотреть, как фламинго кормят своих детенышей ярко-розовым молоком, похожим на кровь.

– Они внутри такие же, как снаружи, такого закатного цвета, – процитировала девочка Вадима. – У них и кровь розовая, и молоко розовое, и мозги розовые. Все розовое.

Пока девочка болтала на кухне, ее мама что-то готовила – вообще, она постоянно то вязала, то готовила, но готовила, как и вязала, как-то забывчиво – бледными полосками, как развешанные музейные сабли, шло в наступление на вспаренную пустоту рыбное облачное желе из загубленной млечной кастрюльки, огонь принципиально не гас сам и теплился в полумраке полуночи полузабытым мультфильмом (полумультфильмом?) Миядзаки (полумиядзаки?), покинутый хлеб ломко и злобно торчал из тостера, как стылое топорище. Казалось, что она пытается приготовить какие-то вуду-муляжи поломанного, нерабочего оружия – то это был мягкий молочный танк-медвежонок, то так и не взошедшая сдобная бомба, опавшая в духовке и слившаяся с противнем в двухслойный монолитный позор, то суп «Ничто», который девочка радостно вспомнила по имени, закричав на весь дом: суп «Ничто», суп «Ничто»!

Фиме стало так страшно, что она тут же бросилась гуглить суп «Ничто», и действительно, оказалось, что был такой суп в ее детстве, просто она забыла. А вот девочка помнила, хотя это даже было и не ее детство.

Так или иначе, пусть суп «Ничто» и существовал, Фима стала раздражаться и беженцами, и – главное – самой собой, и своим раздражением. Ей было неловко за то, что она недостаточно эмпатичная, недостаточно добрая, недостаточно что угодно, – почему беженцы должны быть предсказуемыми, почему они должны укладываться в какую-то схему? Почему они обязаны быть комфортными? Возможно, Фима просто давно ни с кем не жила – после Франчески она так и жила одна вот уже два с половиной года, точнее, два и восемь, скоро уже будет три.

Она даже не обязана их любить, она просто обязана предоставить им комфорт – а это она предоставила. Но почему-то Фиме было чудовищно не по себе оттого, что она не может их полюбить. Ведь их любил ее брат. Они – это все, что ей осталось от брата. Брат их любил. Значит, она тоже должна их полюбить.

В какой-то из самых мучительных дней, наполненных под завязку этими мыслями, как суп «Ничто» – пенными белковыми облачками, Фима пришла домой и вдруг неожиданно для себя самой начала рыдать, уронив голову на обеденный стол, как на гроб, – и рыдала, и рыдала, пока беженцы не выбежали (тавтология, отметила Фима, и тут же стала рыдать еще сильнее, стыдясь своей бесчувственности и циничности) из своей комнаты и мама не сказала, положив ей руку на плечо:

– Это нормально. Ты не обязана нас любить.

– Вадик говорил, – захлебываясь, прорыдала в гроб, забитый слезами и соплями, Фима, – Вадик говорил, что я ангел, да? А я, а я… – тут она вдохнула и не смогла выдохнуть: в груди как будто перемкнуло какую-то электрическую цепь.

– Ангелы не обязаны никого любить, – сказала мама.

В целом этот разговор был какой-то киношный и неожиданный, поэтому Фиме после него стало еще хуже. По крайней мере, она смогла неплохо порыдать в первый раз за почти три месяца. Оказывается, это нормально – когда не можешь любить. И без любви можно спасти, утешить, помочь. Все что угодно можно делать без любви. Но как же, черт подери, больно делать это все без любви. Фима ощущала себя ужасным, совершенно никчемным человеком – в этом мире взаимной любви, сочувствия и взаимопомощи она вдруг оказалась мыслящей человекомашиной, производящей все формы благотворительности, но не способной на любовь.

Ее брат неизвестно где, возможно, он так и останется неизвестно где. Люди, которых он любил, не вызывают у нее никаких чувств, кроме раздражения, стыда и желания умереть от стыда и раздражения. Фима оказалась бесчувственным психопатом. Лучше бы тот кусок стекла из детской погони пропутешествовал лишние роскошные два метра и закончил трип в ее рыдающем пустом горле.

Но тогда этим двоим было бы некуда ехать.

Все-таки Фима была для чего-то нужна, пусть и не могла ничего чувствовать.

После эпизода с рыданиями что-то как будто бы сдвинулось, хотя Фима не понимала толком что. Она по-прежнему приходила с работы с сумками, полными продуктов и какой-нибудь смешной одежды для девочки (книжки она ей не покупала, девочка принципиально отказывалась читать что-либо, кроме личной Фиминой библиотеки: Урсула Ле Гуин, Октавия Батлер, Говард Лавкрафт), смотрела бесконечно длинные спасительные культовые сериалы 90-х вроде «Друзей», пока беженцы занимались своими делами – мама сидела в кресле и вязала бесконечное свое покрывало с середины; девочка мусолила книгу; изредка они обменивались