Читать книгу - "Хроники Эрматра - Виталий Евгеньевич Орехов"

висеть там, где ему и положено быть, – в Зале заседаний Палаты Справедливости Эрматра. Туда Фраппант и спешил на следующий день, пока Клементина завершала последние дела в Нью-Йорке. Без нее, без фрески, цель была бы не полной.

1993

Который час в Канберре? Золотистыми мазками солнце кладет краску на правый приток Молонгло. Черные лебеди плывут по течению, самые глупые и грациозные птицы из всех, что он видел. Ему надо позвонить в Канберру, ему надо позвонить ей. Рваное небо над Бостоном и Москвой, когда идет дождь со снегом, бьет по лицу, если идешь на почтамт, пункт междугородней/международной связи, и холодно сразу становится как-то, и нечего сказать. И ночь, как крыло черного лебедя, закрывает рваное небо. Кажется, он слишком много пьет… На часах пол-одиннадцатого. Механическая стрелка переворачивает пером час за часом, минута за минутой. Все-таки. Который час сейчас в Канберре?!

Он уже давно не пишет писем, с тех пор, как ушел с работы, он не пишет писем, не шлет телеграмм. Они же читают их все, он… он не хочет, чтобы они читали, что он пишет ей. Он хочет, чтобы она читала. А, ничего пусть не читают, он ей все скажет, он спросит. В квартире опять не топят, в Бостоне тоже очень холодно, прямо на площади Копли бездомные с видом мрачных политологов из газет разводят костры в ночных баках. Они тоже греются и спасаются от черных лебедей. Зачем она уехала к ним? Что она забыла в Канберре?

Ему говорили, там тепло, а он богатый, и она уехала, потому что там тепло, а он богатый. Черта с два. Она уехала, потому что думала, что он изменился, он один знал, почему она уехала. С его ребенком.

На почтамте, отдел междугородней/международной связи. Очередь, какие-то женщины в теплом пальто, шапки, как солнечная корона, но почему-то серого цвета. Звонят в Саратов, Самару, ждут из Куйбышева, как тогда, получают посылку от отца, надо договориться им всем. Им всем надо договориться, наговориться, не наговорятся. В Бостон не звонит никто, все уже отзвонились, там не поднимут трубку. На стене на почтамте на циферблате на стрелках не указано, который час в Бостоне. Но который же час сейчас в Канберре?

Так холодно, что даже пар изо рта, почему же тогда все эти женщины в серых пальто, с лицами, как у солнца из старых пудовкинских лент, все в каком-то невыносимом поту, кухарки у Золя не так потели в их сальных бесконечных романах. Ему холодно, он взглядом ищет, где можно оплатить за звонок. Очень дорогой прайс. В Бостоне дешевле, она помнит, как они звонили из Бостона в Саратов, Самару, ждали звонка из Куйбышева? Они ведь тогда дозванивались. Сейчас она никогда не станет звонить в Куйбышев. Нет Куйбышева для Канберры. Значит, и для него.

«Звонок в Австралию – 80 000 рублей минута». Инфляция? Какой-то рыжий мужчина в телевизоре обещает, что скоро все будет хорошо. Но никто не звонит, все ждут звонка, и черный лебедь за кассой – просто гусь в костюме, начальник отдела междугородней/международной связи смотрит в окно и зевает так сладко, как зевают бездомные на площади Копли в Бостоне. Ему не холодно, да и им тоже. Она думала, он изменился?

Хочется спросить у телефона, а что, он правда богатый? Нет, не хочется, потому что не хочется узнать правду, что никакого его нет, что над правым притоком Молонгло не встает прекрасное солнце золотого цвета, что не кладет золотыми мазками яркую золотую краску на ее лицо, кудри, на голые руки, на пальцы, которые он так сжимал, впиваясь своими в участок между указательным и большим, как целовал их, как она смотрела на Массачусетский залив и думала о прекрасном будущем, или о чем она там думала, цвета золотого? Тяжела трубка, очень тяжела, тяжелая, как разбитая судьба, в Бостоне такие же, только написано по-английски, и не говорят о времени в других городах, там часы бегущие, зеленые палочки, дигитронные. Наверное, в Австралии такие.

Она же думала, что он изменился, как могла она решить, что он разобьет судьбу, стекло часов тяжелой трубкой? Ее от автомата-то не оторвешь, где она нашла в нем такую силу? Явно не в Бостоне.

В кошельке денег на две минуты и два пера от черных лебедей, проплывающих по правому притоку Молонгло, он отдаст гусю за кассой, пусть посчитает на две минуты. Кстати, который час сейчас в Канберре?

В Бостоне уже тихо, в Москве тихо не бывает сейчас, небо порвано, никто даже и не пытался сшить после того, как она улетела на своем лайнере к нему. А он вернулся в этот холодный город. Сколько пересадок? две? три? Далеко лететь до Канберры? Не дальше, чем до Бостона черному лебедю.

Скандал – это такой же звонок, как разбивающееся стекло. Может, нет, может, нет звука от падающих монет в таксофон. Четвертаки с Вашингтоном. «Давай швырнем в Массачусетский залив, чтобы вернуться? Давай!» И звонок из Самары, в Саратов. Еще один. Итак. Не он звонил в Куйбышев – она звонила туда! Она!

«Соединение с абонентом. Номер 142». Это его номер, он подходит к автомату, как тогда, когда она звонила в Куйбышев, а он смотрел на нее за стеклом с трубкой у уха. Все-таки, кажется, в Бостоне они легче, чем на почтамте, в отделе междугородней/международной связи. Открывает дверь. Время и суета уходят куда-то. Замедляется ход часов. Перья. Перья разлетаются. На всех циферблатах одно и то же время. В Бостоне, в Москве, в Куйбышеве. Он подносит трубку к уху. Очень тяжелая. Слышит, как она дышит. Слышит «Алло». Аля… Смотрит на свое отражение в стекле автомата. Еще раз «Алло». Время становится лебединым пухом, черного цвета. Еще раз «Алло». «Алло, я вас не сл…». Где-то на другом уровне. Понимает, что не сможет. Не в этот раз. Вешает трубку. Какой-то гусь в белом костюме и серьезным лицом откуда-то из другого мира смотрит на него сквозь стеклянную кабинку.

…

Он очень боится, что никогда не узнает теперь, не спросит, не сможет спросить. Который час сейчас в Канберре?

1996

Это Моршанск. Синий огонек кареты «скорой помощи» мчался сквозь ночной Моршанск.

Моршанск был его родным городом. Был – не потому что города больше нет, был – потому что для него теперь нет ничего родного. Он предал его. И сделал это с легкой душой. Он –