Читать книгу - "Хроники Эрматра - Виталий Евгеньевич Орехов"

часть этого таланта, как шахматы для математики, так и мода для леди. Вкусу невозможно научить, только научиться, то же и с шахматами.

Они, зайдя в купе, поставили саквояж у кресла, и Фраппант сел в него, она напротив него села на кровати. Темно-синяя ночь мчалась под стук дунайских колес где-то позади них, и время, замершее в купе, светилось темно-золотым. Они говорили о том, что местная роскошь как-то законсервировалась с довоенных времен.

– Странно здесь все это.

– Это не странно, это логично. На этом поезде почти никто не ездит, мне пришлось довольно долго договариваться, чтобы пустить его сегодня. Следующий рейс через два месяца. Он простоит в Софии очень долго, пока его не отгонят на венгерском тепловозе назад в Прагу. Он – уникальная возможность побыть в декорациях, как внутри театра.

– Не слишком ли наигранно? – спросила она.

– Ничуть, это разрушение смыслов, мы его сохраняем.

Фраппант нашел эрматрскую волну в приемнике, радио ловило неуверенно, но без прерываний, играли «Богемские танцы» Дебюсси, почти пустой музыкальный импрессионизм. На этой волне любили Дебюсси, и в дорогу – подходящая мелодия трелей и переливов. Музыка была так тиха, что не мешала разговору.

– У нас Палата Справедливости, ты знаешь, не совсем структура. Идея скорее.

– В смысле, идея?

– Идея. Как здесь говорят, идея. Логика. Запутано все, я совмещаю пост в Палате Справедливости и деятельность в директорате, и так, по-разному, все руководство Эрматра в Палате. Структуру эту, идею, Энко Фраппант разработал. Мы не знаем точно, когда он все так подстроил, что просчитать невозможно. В этом есть логика. Она не нарушена, мы соблюдаем ее. Система сложная, изменчивая. Это и не управление вовсе, так просто назвать можно, в любом случае, просто мы. Далия решила не представляться мисс Фраппант. Твоя мать тоже.

– А бабушка?

– Она знала про идею и логику, но никогда не работала в Палате. Это к лучшему. Иначе «Стронгко» бы не появилось. Я покажу тебе ее дом. Мой дед и отец жили в Эрматре. Я первый пошел в Палату Справедливости. Дед, рассказывал Фраппант, работал на него, но никогда во внешнем мире. Он великолепно считал. Они вместе приехали из Риги. Он сказал Фраппанту, когда позвонить генералу Чжао Дэ во время Большой Войны. Без него мы бы потеряли школу Чанша.

– Ммм, понятно… А цель всего?

– Конечно. Но о ней потом.

Фраппант видел, что она устала. Она сняла жакет и шляпу и осталась в белоснежной шелковой блузке, облегавшей грудь.

– Ты знаешь, чем занимаемся. Исправлением.

– Всегда получается?

– Ты знаешь.

– Я хочу, чтобы ты сказал.

– Нет.

Фраппанту никогда не был понятен ее взгляд, заставляющий теряться.

– Средств очень много, иногда привлекаем. Линии ты чертить умеешь, считаешь неплохо. Тебя возьмем. В любом случае, найти способ стереть еще больше.

– Что я еще должна знать? Я хочу спать.

Она ногой касается под столом его ноги. Клементина больше не будет слушать об Эрматре, пока больше и не надо. Ей не надо. Улыбка ее не на губах, в глазах, и растворяется в них. Клементина, прекрасно. Про цель он потом расскажет. Она должна узнать. Она знает это. Но не знает, что знает.

– Сделай свет глуше.

Кружева шелковых чулок светились и горели под столом. Клементина устала. Продолжать бесполезно. Как и сопротивляться, это облачное ощущение контролируемого падения, самый рациональный способ спускаться с лестницы, применим и здесь. Всегда контролируемо. И даже с учащением пульса, с мурашками по коже, контролируемо. Так и блузка уже не имеет значения, если губы сливаются в поцелуе, а взгляд теряется в темноте. Выключенный свет делает продолжение бесконечным, а материальное… материальное делает идеальным. Круглое растекается. И собирается вновь. А за окном проносящаяся ночь, и где-то впереди, еще незамеченный, лишь чувствуемый рассвет над Софией. Все, что есть, – это продолжение, и момент – застывшее продолжение, измененная форма тела, времени, пространства. Огонь, теряемый в ночной тьме, невидимый, но такой же горячий, стремящийся к неизбежному и логичному.

Стук колес ритмичен, как биение сердца, как преднамеренное движение. И стук колес ускоряется во тьме, но время, двигатель поезда, замедляется. Невидимая, но осязаемая красота движения. Так Фраппант контролирует пространство. Время контролируется особенно, оно связано, в этом синкретизме оно не отвечает необходимым условиям уравнения с двумя известными, поэтому удаляется, отходит на второй план, есть только пространство, наполненное звуками, опустошенное темнотой. И движимое волей. Их общей волей. Стук колес, частота дыхания ускоряются, но поезд стоит на месте, купе застыло в этой завесе безвременья, кажется, навсегда останавливалось, оно живет, готовое встретить где-то за Вршацкими горами свой рассвет.

Темнота становится ощущаемой каждым сантиметром кожи, и сердце заставляет ускоряться стук колес, сливающихся в один непрекращающийся порыв. Все отходит на второй план, парадоксальная логика заставляет поезд, застывший в движении и во времени, все скорее приближаться к рассвету. И в тот момент, когда, кажется, замирает в своем бесконечном движении вечность, первый солнечный луч вырывается из-за горизонта на границе Румынии и реальности. Поезд движется вперед с бесконечной скоростью, он преодолевает за бесконечно малые доли миллисекунды все то расстояние, что должен был пройти, стоя на месте. Вместе с солнцем в темное купе возвращается ощущение времени, эта часть уравнения решена, и время может занять свое место в ряду констант. Рядом с Фраппантом лежала Клементина, она засыпала в его объятиях, а он смотрел в купейное окно. Потом заснул и он. До Софии ехать еще пять часов, а потом им предстоял долгий путь в Эрматр. Фраппант закрыл глаза, но мир не потерял своей реальности. Он был наполнен музыкой Дебюсси и ощущением Клементины. И этот мир был прекрасен.

1991

– Знаешь, что мне нравится во всем этом? – спросил он, включив телевизор.

– Что?

– Стремление сохранить скукоту окружения во времени и пространстве.

Мало у кого еще в мире в то время были пульты дистанционного управления. Считалось предметом роскоши. Но не в квартире Фраппанта.

Телевизор разогревался долго, как это обычно бывает, потом круглым пузатым светлячком взорвался и превратился в картинку. На экране возникло цветное изображение, что редкостью уже не было, спасибо SECAM, но воспринималось как аквариум. Несмотря на наличие красок, изображение иначе как тускло-серым не казалось. Все шесть мужчин за столом, как нарочно, оделись в серые пиджаки, президиум здания высотного министерства был тусклым, как небо сумеречным августом, а фон, даже фон без герба, без краски, привносил какую-то еще большую монументальность этой по-своему примечательной скуке.

– Помнишь, я тебе сказал, что рассыпаются? – спросил Фраппант.

Клем оставила вопрос без ответа.