Читать книгу - "Некоторые вещи уже произошли - Татьяна Михайловна Замировская"

– Стоп, какой Вадик-Вадичек? – всполошилась Фима. – Вы про кого?

– А как же, Вадим Евгеньевич, брат ваш как есть Вадим, – закивала, соглашаясь с кем-то невидимым, мать, и дочь тоже закивала, соглашаясь с видимой матерью, и переноска тошнотворно затрепетала, закивала в их руках, возможно, там сидел кивающий кот-спаситель, бегущий по волнам. – Вадичек сказал, если все будет совсем плохо, езжайте к сестре, она приютит, сможете жить у нее сколько нужно, ну и мы вот, все плохо же совсем, но мы как-то вот, справились, он говорил, вы золотой человек, вы ангел, и сколько нужно, вот ровно сколько нужно.

У Фимы действительно был брат Вадим. Точно ли он у нее был, Фима не знала, потому что началась война и брат Вадим исчез вместе со многими другими незнакомыми ей братьями; скорей всего, он отправился на войну и его там убили; либо он не отправился на войну и его тоже убили; либо его кто-то отправил на войну против его воли и его там также убили; в любом случае связи с ним не было уже полтора месяца, и Фима уже обдумывала мысленно, как напишет в свои соцсети пост о том, что ее брат умер, а потом поняла, что не сможет ничего написать, сейчас что ни напишешь, все будет не то, и неправильно, и нечестно по отношению к другим людям, потерявшим больше, чем брата, и отложила этот вопрос на будущее. Когда оно еще наступит, это будущее. И вот оно, наступило.

– Он жив? – безразличным голосом спросила Фима.

– Мы не знаем, – замотала головой-глазом мама, и девочка замотала тоже, причем у нее от головы отделилась шаль-ниточка и пошла мотыляться по шаркающей тьме, и призрачный кот внутри переносицы будто нахмурился и застыл. – Не знаем. Мы же уже не там. Уже непонятно, кто где, кто живой, кто неживой. А мы подумали, надо уходить, и пошли, а потом переплыли там, ну, где мост, вы знаете, где мост этот, три раза, три раза, да.

– Три раза, да, – подтвердила Фима. Она уже перестала проверять новости каждое утро по три раза, да.

– У нас нет вещей, – сказала мама. – Только кошка. Но она утонула.

– А откуда вы знаете Вадима? – спросила Фима, удивившись тому, что ее не удивило упоминание утонувшей кошки.

– А мы его семья. У него больше нет никого, вот мы только. Ну и сестра, он всегда говорил, сестра моя такая молодец, смогла уехать, работу нашла, квартиру себе выстроила, поможет, приютит, сколько хотите можете у нее жить.

Фима не знала о том, что у Вадима дома, оказывается, была какая-то семья. Но провернула ключ в двери до конца и пригласила новое ночное семейство в выстроенную квартиру – что поделать.

Женщине-маме на вид было лет 25–45, не разобрать, она была вся такая, подумала Фима, исполненная очей, что ли; а девочка, видимо, лет семи-восьми. Фима сразу мрачно спросила, подозревая худшее в истории своих взаимоотношений с Вадимом: это племянница моя, да? Но женщина-мама снова замотала головой и сказала: нет, вы что, у него нет детей, но он ей как отец был, даже лучше отца, отец у нее говно, сами понимаете, какие мужики тогда были, не то что сейчас.

Вадим не рассказывал Фиме ни про какую семью. Они созванивались несколько раз в месяц, обсуждали новости, Фима все пыталась уговорить его переехать к ней и повторяла: сейчас удобнее всего, пока ты один, семьи нет. И вот, оказывается, семья? Были какие-то девушки, конечно, но Вадим стеснялся с ней об этом говорить. Может, стеснялся всей этой дурацкой сентиментальной чуши, бедный братик. Когда-то он был влюблен в холодную и подтаявшую, как грязный мартовский снег, сосульчатую Яну-несмеяну, и, когда жаловался тогда еще близкой, родной и кровной Фиме, что Яна боится прямо так, с наскока, бросать своего прежнего Богдана, впаянного, как промелькнувшая на светофоре икона, в красный чугунный «москвич», Фима между делом попросила показать фото и вдруг присвистнула:

– Тю! Красивая! Такая снежная королева. Я знаю, что с такими делать.

– Откуда знаешь? – заржал Вадим.

Фима пожала плечами и рассказала, откуда знает, а потом рассказала, что делать.

Вадим все сделал, и через неделю Яна бросила Богдана и переехала к Вадиму в бабушкину квартиру (был ужасный скандал, тогда родители еще были живы), а потом, когда она вернулась обратно к Богдану, который до этого устраивал им натуральный алмазный венец, ночами сидя под черемухами в поганом трехэтажном саду с пистолетом у груди и угрожая застрелиться прямо сейчас и отравить садовый покой проклятьем суицида, Вадим решил это с Фимой не обсуждать и вообще на эти темы с ней говорить перестал; возможно, стеснялся.

И вот, оказывается, у него была семья и он ничего не говорил, скрывал. А потом началась война и он пропал. Умер, это понятно. Что он еще мог сделать, братик.

Видимо, семья Вадима считала так же: разговоров о том, где сейчас может быть Вадим (в плену? в подвале? в больнице? в земле? в новостях, которые она больше не смотрела?), они не вели и не поддерживали; оказавшись в Фиминой квартире, тут же расслабились, стали тихими и немногословными, как будто сообразив, что слова уже выполнили свою главную функцию – помочь найти дом и оказаться внутри, послушно заняли свою спальню и так же послушно вышли из нее, чтобы выпить чаю и разобрать гору всякой разной одежды, которую Фима выволокла из шкафа-хранилища: девочке старые ее смешные футболки подойдут для начала, а мама что-то из платьев сможет себе выбрать, а завтра сходим в магазин.

– Мы в магазин не пойдем, – сказала мама девочки. – Мы и так чуть не утонули, что-то не хочется никуда ходить.

– Трудно было сюда добраться? – спросила Фима в режиме small talk, даже не подумав о том, как нетактично это могло прозвучать, господи, подумала она, они же переплывали реку, кошмар, вдруг по ним стреляли. – Извините. Я как журналист какой-то. Извините. Вы, наверное, не хотите про это говорить.

Беженцы действительно не хотели говорить о деталях своего пути; про себя они тоже говорили как-то неохотно. Они даже не захотели (или не смогли) представиться.

– А мы не помним, как нас зовут, – вдруг с каким-то просветленным, даже удивленным лицом сообщила мама, как будто сама изумившись беспамятству. – Мы друг друга вот зовем: мама, доча, так и привыкли. А что там в паспортах было – так утонули же паспорта.

– Я тогда вас тоже так буду называть, – попробовала улыбнуться Фима. – Это нормально?

Мама пожала плечами.

– Дочь не ваша же, – холодным