Читать книгу - "Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya"

– Посмотришь.

– И ещё. – Он повернулся ко мне. – Ты сказал, чтобы я говорил тебе, прежде чем писать деду.

– Сказал.

– Говорю. Когда он загорится белым, я напишу.

Я подумал про Дреска у стола в Вагге, про то, как он встал сам, и про гири, которые он оставил на столе.

– Что напишешь?

– Что видел, – сказал Ларни. – Он поймёт.

Пластину из ведра Стас принёс к горну сам. Ларни туда, дальше горна, ходить нельзя, и он не пошёл бы, и Стас это знал. Принёс ещё свой лист с двадцатью двумя квадратами и светильник из Бочек.

Ларни сел на чурбак, на котором днём сидит Гера, взял светильник и повернул к огню, низко, так же, как вчера к лампе.

– Сколько насчитал? – спросил он Стаса.

– Двадцать два.

Ларни, мне показалось, чуть не улыбнулся.

– Четыре, – сказал он.

Стас открыл рот.

– Четыре знака, – повторил Ларни. Он положил светильник на колено и показал ногтем, не касаясь. – Этот. Этот. Этот, длинный. И этот, в три черты. Остальное рука.

– В смысле рука?

– Резчик. – Ларни провёл ногтем по краю середины, по мелким штрихам, которые Стас старательно пронумеровал с первого по двадцать второй. – Тут он повёл и дёрнулся. Тут поправил. Тут начал второй раз, первый не понравился. Тут подчищал заусенец. Это лавочная работа, на похмелье. Он резал его, может, в сотый раз и не смотрел.

Стас посмотрел на свой лист. На двадцать два квадрата, по клеточке, с номерами.

– Я вырезал похмелье, – сказал он медленно.

– Ты вырезал похмелье, – согласился Ларни. – И машина твоя вырезала его точно. Поэтому и течёт.

Гера у горна засмеялся первым, громко, как он умеет. За ним Саныч. Стас сначала покраснел, потом засмеялся тоже, и смеялся дольше всех, и смеялся, по-моему, от облегчения.

– А эти четыре что? – спросил я.

Ларни показал снова, по одному.

– Свет, – сказал он про первый, похожий на крючок с засечкой. – Белый, – про второй, крест-накрест. – Сколько брать, – про длинный. – И этот. Этот говорит: не греть. Всё, что взял, в свет. Ничего в жар.

– А если без него?

– Без него греется. – Ларни пожал плечами. – У вас он есть. Вы его вырезали. Но он у вас мелкий.

– Мелкий?

Ларни взял из ведра Стасову пластину, мокрую, с синими пятнами у знаков. Повертел. Поднёс к огню.

– Черта у вас глубокая, – сказал он. – Одна по всей длине, такой никто не режет. А знак мелкий. Знак должен быть в полчерты. У вас он в четверть. Черта его ест.

– В полчерты чего? – спросил Стас. – Ширины? Глубины?

– И того, и того. – Ларни подумал. – Рукой так не выходит. Рукой знак всегда мельче черты, поэтому всё и садится, и перечерчивают. Учат, что в полчерты. А делают как выйдет.

Стас смотрел на пластину.

– У меня он тоньше, потому что я его тоньше сделал, – сказал он. – Он мелкий, я думал, так аккуратнее.

– Аккуратнее, – согласился Ларни. – Только ему не надо аккуратнее. Ему надо в полчерты.

Стас перевёл глаза с листа на Ларни.

– А если бы тут был не свет? – спросил он. – Если тепло. Или чтобы держало. Там какие знаки?

Ларни поднял на него глаза и ничего не ответил. Смотрел он спокойно, без обиды, и молчал так долго, что Стас покраснел второй раз за вечер.

– Понял, – сказал Стас. – Этот один.

– Этот один, – сказал Ларни.

Он положил пластину обратно в ведро, встал с чурбака и сказал, что пойдёт спать. У двери конторки обернулся.

– Когда загорится, позовите.

Резал Стас ночью.

Это была его привычка ещё с Земли: если что-то не выходит днём, он сидит до утра, и утром приходит со словом короче и с тем, что вышло. Я сидел у щитка. Спать я всё равно не мог.

Файл он перерисовал заново. Из двадцати двух закорючек оставил четыре. Каждую переснял с лупой ещё раз, со светильника из Бочек, но теперь рисовал то, что под царапиной хотел сказать резчик: крючок и засечку, крест, длинный штрих, три черты. Толщину выставил в полчерты. Глубину тоже.

– Проверь, – сказал он мне в час ночи и развернул экран.

Я посмотрел. В середине, в сходе кругов, стояли четыре знака. Чистых, крупных, спокойных. Рядом с чертой они больше не выглядели гравировкой на часах. Они выглядели так, будто их туда поставили нарочно.

– Режь.

Резал он в три прохода, как днём. Линза была родная. Я смотрел, как головка ходит над пластиной, и считал в уме, сколько это стоит, и сбивался, и начинал заново.

Пластину он остудил, протёр и положил на стол под лампой. Мы на неё не смотрели. Мы ждали утра.

Около двух к щитку вылез Славик. В ватнике поверх белья, в очках и с тетрадью. Сказал, что не спится, и что он слышал, как гудит чиллер, и что по звуку это третий проход, и что он хочет знать, сколько часов на счётчике. Стас сказал. Славик записал.

Потом сел на ящик рядом со мной и долго молчал.

– Тём, – сказал он. – Допустим, загорится.

– Допустим.

– Белым. Не греется. Всё, как Ларни говорит. – Он постучал карандашом по тетради. – А на что ты его положишь?

Я не понял.

– Короне, – сказал Славик. –