Читать книгу - "Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya"

в руках у него был лист. Сложенный вчетверо, плотный, с той бумаги, что Славик держит под тетради и выдаёт по листу под запись.

– Говорю, – сказал он. – Как уговаривались. Пишу деду.

– Написал уже?

– Написал.

Я не спрашивал, что там. Ларни постоял, будто ждал, что спрошу, и когда я не спросил, сказал сам.

– Что горит белым. Что не греется. Что я видел сам. – Он посмотрел на лист у себя в руках. – Больше ничего.

– Про нас?

– Про вас он знает, – сказал Ларни. – Про вас знают все, кто в ряду.

Это было правдой, и я кивнул.

– С кем отправишь?

– С гоблином. Он когда?

– Гриша будет через день, с мукой. Он в Бочки и едет.

– Дед в Бочках. – Ларни повертел лист. – С торга вернулся и сидит в лавке. Гоблин знает.

– Гоблин знает всё, – сказал я. – А что не знает, то додумает.

Ларни почти улыбнулся.

Мы помолчали. Он не уходил. Значит, сказал не всё, и я стал ждать, как ждал всегда.

– Они на плите, – сказал он наконец. – Ваши. Все три.

– На плите.

– Без плиты не горят. Я видел, как он поднимал.

– Видел.

– Плиту далеко не унесёшь.

– Не унесёшь.

Ларни кивнул, будто я подтвердил что-то, что он и так знал, и что ему не понравилось. Потом сунул лист за пазуху, под фартук, и пошёл к конторке. У двери он оглянулся на брезентовую коробку в углу, где у Стаса горела лампа над столом, и ушёл спать.

Стас в тот вечер последний раз сел над обрезком у щитка.

Я это понял не сразу. Он сел на корточки, как садился каждый вечер, и повёл пальцем контур съёмника, прямая, поворот, дуга, крючок, замкнуть. Обрезок лежал, где лежал. Стас повёл ещё раз, медленно. Потом посидел, не двигаясь, и поднял обрезок с пола.

– Всё, – сказал он.

– Что всё?

– Не буду больше. – Он положил обрезок на полку, под щиток, туда, где тот лежал днём, и подровнял его к краю. – Каждый вечер одно и то же. Я сижу, и ничего, и ты сидишь рядом с руками в карманах, и мы оба ждём. Если оно придёт, оно придёт не потому, что я сел на корточки.

Я ничего не сказал. Он сказал правильно, и сказал за меня тоже.

Руки я из карманов не вынул.

Посидел ещё у щитка один и посчитал то, что считал с утра. Сто светильников, съёмник для короны, плита к нему. На сто светильников у Стаса уходила целая линза, и я так и считал с того вечера, как уехал Лаэрнаэль. Потом вспомнил, сколько головка стояла над каждым из трёх: минуты. Сто таких – это часы, и где-то в Стасовом счёте сидел страх. Счёт этот я решил утром отдать Славику. Если знак, который держит, будет у нас, остальное сходится.

Хёгни пришёл по кругу, утром, в свой срок, и пришёл один.

Снег у ворот он отряхнул с ног долго, сперва одну, потом другую, и стряхнул с шапки, и только потом шагнул во двор. В цех он не пошёл. Встал у ворот, откуда видно горн, пресс и вал под балками, и смотрел на всё это, пока Славик не вынес ему мешок.

Мешок гвоздей на род, по уговору, за долю в Глухой. Хёгни взял его за горловину, взвесил в руке, не развязывая, и поставил у ног.

– Полный, – сказал он.

– Полный, – сказал Славик. – Я его сам насыпал. И взвесил. Два раза.

Хёгни кивнул Славику коротко, на равных, и Славик потом весь день ходил так, будто ему вручили медаль.

Саныч вынес кружку. Пива в ней не было: последняя варка стояла в конторке и доходила, и Саныч никого к ней не подпускал до своего Нового года. В кружке был чай, чёрный, с чем-то, что Саныч держал в бутылке под плиткой, и Хёгни отпил, подержал во рту и поднял брови.

– Это что?

– Это чай, – сказал Саныч. – Зимний.

Хёгни выпил кружку стоя, до дна, и вернул.

Про брезентовую коробку в углу он не спросил. Глянул на неё раз, когда Стас отодвинул дверь и вышел, и отвёл глаза. Про Ларни у горна не спросил тоже. Ларни бил, Хёгни смотрел, и ни тот, ни другой ничего не сказал.

– Санный путь встал, – сказал Хёгни мне у ворот. – До Копани гладко. Обозы пошли.

– Нам в Копань не надо.

– Сейчас не надо. – Он закинул мешок на плечо. – Говорю, что встал.

Ушёл он на юг, по своему кругу, и шёл с мешком на плече так, будто мешок ничего не весил.

Гера после него долго считал в тетради у Славика, сколько болтов вышло за неделю и сколько надо до ледохода. Считал он вслух, загибая пальцы, и Славик его не поправлял. Только смотрел.

– Сорок в день, – сказал Гера. – Двести сорок в неделю, если без поломок. Две тыщи – это восемь недель с лишним. До ледохода девять, ну, десять.

– Значит, успеваем.

– Значит, успеваем, если без поломок, – сказал Гера. – А без поломок у нас было когда?

Славик записал, что Гера сказал правду, и Гера заглянул и потребовал, чтобы это зачеркнули. Говорил он, сказал Гера, не для тетради.

Гриша приехал через день, с мукой.

Телега была та же, возчик тот же, и мерин тот же, рыжий, с белым пятном на лбу. Гриша соскочил с