Читать книгу - "Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya"

из рубашки, и лезть к ним надо через лючок сбоку, который Рустам сам вырезал и сам закрыл на болты, когда ставил котёл. Он открутил болты, снял крышку, и из лючка пошёл пар.

Рустам надел краги, взял крюк из прутка, сделанный им когда-то для горна, и сунул руку по локоть в пар.

Плиту он нащупал не сразу. Первая, которую он зацепил, была крайняя, та, что шла первой в ряду, и её Славик брать запретил, потому что она даёт больше всех. Рустам отпустил её и нащупал последнюю. Вытащил за край, по дну, до лючка, и вынул.

Плита была с локоть, толстая, тёмная, мокрая, и от неё валил пар. Рустам положил её на кирпичи у котла, и пар от неё пошёл гуще.

У щитка Славик сказал цифру. Потом ещё одну, меньше. Потом замолчал и смотрел на стрелку.

Машина у стены сбила такт. Совсем немного, на полудар, и потом пошла дальше, чуть медленнее. Вал под балками зашуршал ниже. Гера у пресса поднял голову, послушал, и открыл было рот.

– Час, – сказал ему Славик от щитка. – Один час, Гера. Потом положим.

Гера рот закрыл. Пресс стучал реже, и Гера, чтобы не терять руку, бил головки под новый стук и ругался на каждый пятый удар.

Плита на кирпичах сохла на глазах. Вода с неё уходила паром, и через минуту она стала сухая, серая, и черта на ней, та самая, по файлу Стаса, стояла чистая, без ржавчины, и от плиты тянуло жаром, как от печки.

– Горячая, – сказал Рустам. – Всегда горячая. Она без котла будет греться.

– Сколько?

– Не знаю. Пока лежит.

Стас положил свою пластину на край плиты. Не в середину, на край, туда, где было не так жарко, и отдёрнул пальцы.

Сначала не было ничего.

Потом в середине пластины, в сходе кругов, поднялся свет.

Тусклый, оранжевый, неровный. Он шёл пятнами, то разгорался, то проседал, и от пластины сразу потянуло горячим железом, хотя лежала она на краю. По черте пробежала дрожь, мелкая, и свет по ней прошёл волной и собрался обратно в середину.

Это я уже видел. Так горел светильник из Бочек на ржавом съёмнике у ручья, осенью, тем же цветом и так же неровно, пока не сел.

– Горит, – сказал Гера от пресса. Он всё-таки подошёл. – Тём, горит же.

– Горит, – сказал Стас. Голос у него был странный. – Криво. Но горит.

Пластина грелась. Через минуту на неё нельзя было положить руку, через две над ней задрожал воздух. Свет не прибавлялся. Он так и ходил пятнами, оранжевый, и в двух местах на пластине, у самых закорючек, металл начал синеть.

– Снимай, – сказал Рустам.

Стас снял её клещами и бросил в ведро. Ведро зашипело.

Мы стояли над ведром, вшестером.

– Работает, – сказал Стас. – Короче, работает. Знаки работают. Не так, но работают.

– Как не так?

– Не знаю, как не так. – Он сел на корточки над ведром. – Светить должно белым. Не греться. Лавочник в Бочках говорил: греется, когда черта села. А тут он греется новый, как та дрянь у ручья. Значит, течёт. Значит, в знаках что-то не то.

Я поднял голову.

У горна, в тридцати шагах, стоял Ларни. Молот он держал в руке и не бил. Смотрел он сюда, на кирпичи, на ведро, на плиту, и смотрел, по-моему, с той секунды, как пластина загорелась оранжевым. Отсюда, через весь цех, свет её было видно.

Когда я посмотрел на него, он отвернулся к горну и ударил.

Плиту Рустам вернул под котёл через сорок минут, не дожидаясь часа. Славик сказал спасибо. Машина у стены подхватила такт, и Гера у пресса выдохнул.

Вечером я пошёл к горну сам.

Ларни дочищал горн на ночь. Выгребал золу, подсыпал угля, чтобы до утра держался жар, и ставил в угол клещи. Делал он это так же, как всё, без спешки и в одном порядке. Я постоял рядом. Он кончил и выпрямился.

– Видел? – спросил я.

– Видел.

Мы помолчали. От горна шло тепло, и уходить отсюда не хотелось никому, это я знал: вечером у горна собирались все, кто не спал.

– Слушай, – сказал я. – Скажу один раз, и больше не буду. Мы тебя не спрашиваем. Ни я, ни они. Мы про это договорились в тот день, когда ты пришёл. Ты пришёл бить болты, и бьёшь ты их лучше Геры, это Гера сам сказал. Если ты ничего не скажешь, ничего не будет. Бьёшь дальше, плата та же, кормёжка та же. Выгонять никто не будет.

Думал он долго, даже для себя. Я ждал.

– Ты знаешь, что просишь, – сказал он наконец.

– Я не прошу.

– Ты не просишь. – Он кивнул. – Ты стоишь у горна и говоришь, что не просишь. Дед так же стоял.

Возразить мне было нечем. Я и правда стоял.

– Это не твой светильник, – сказал он. – Это бочковый. Дешёвый. Такой режут в каждой лавке от Бочек до Вагги, и сочетание в нём знает любой подмастерье через год. Секрет в нём маленький.

– А не маленький?

– А не маленький я не скажу. – Он посмотрел на меня прямо. – Не сейчас. Может, никогда. Решу сам.

– Хорошо.

– Этот скажу. Этот один.

Я ждал, что он скажет почему. Он молчал, и я подумал, что не скажет, и тогда он сказал:

– Дед говорил: вещь обязана садиться. Сто двадцать лет так говорил. – Он поднял с плиты клещи и повесил их на гвоздь, хотя они уже висели на месте, просто на другом гвозде. – Я хочу посмотреть на ту, что