Читать книгу - "Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya"

Стас сел на ящик напротив, с чистым стеклом в оправе, которое снял после обеда и так и держал в руке. Держал он его за оправу, двумя пальцами, и я видел, что держит он его, чтобы было что держать.

– Стекло, – сказал Стас. – Пять. Одно на станке. Это стекло стоит, пока его не убьёшь. Грязь, брызги, сопло забилось, дым. Вчера мы его убили за девять скоб, а старое стояло с самого начала, с Земли. Значит, если беречь, оно стоит месяцами.

– Месяцами сколько?

– Не знаю. На Земле его меняли, когда пачкалось. Никто не считал.

Славик записал: стекло – пять, беречь.

– Сопло?

– Сопло Рустам точит. Из меди. Родное съелось за месяц, Рустамово стоит второй месяц. Четыре земных в коробке. Сопло не считаем.

Славик записал: сопло – точим.

– Газ?

– Кислород на толстое. Два баллона и один початый. Тонкое режу на воздухе от компрессора, скобы и пластины на воздухе. Кислород берегу на то, что не режется воздухом.

– А компрессор…

– Компрессор от щитка. Считает Славик. – Стас посмотрел на него. – Ты считаешь.

– Я считаю, – согласился Славик и записал: газ – два и початый, кислород на толстое.

– Линза, – сказал я.

Стас положил стекло на колено.

– Линза. Одна на станке, две в подвале. На станке родная, с Земли. Сколько в ней осталось, не знаю. По паспорту линзе пишут часы, если её не пачкать. Две тысячи. Три. Смотря какая. Паспорт у нас на китайском и на английском, английский я читаю через слово.

– А по-английски там что?

– Там написано: менять при потере мощности. – Стас пожал плечами. – Мощность падает, рез хуже. Режешь медленнее, газ больше, кромка поплыла. Потом совсем не режет.

– Сколько у неё часов уже?

– На счётчике тысяча сто сорок. Это с того дня, как станок привезли в цех. До нас на нём резали в другом месте, сколько, не знаю.

Славик записал цифру и поставил рядом знак вопроса.

– Светильник, – сказал я.

Стас взял стекло снова.

– Светильник – это пластина. Сталь калёная, три прохода. Контур мелкий, внутри знаки, если бы они у нас были, и знаки ещё мельче. Под мелкое фокус держишь в ноль и скорость на самый низ, и на мелком линза горит быстрее всего. Это в паспорте тоже есть, картинкой, её я понял без английского. – Он помолчал. – Я на той неделе сказал: сто штук – это линза. Если повезёт, полторы. И это если больше ничего не резать.

– А мы режем.

– Режем. Скобы. Пары. Матрицы для пресса. Каждый день. – Стас посмотрел на меня. – И если линза встанет посреди заказа, короне ты что скажешь? Что у нас кончилось стекло?

Я не ответил.

Славик посчитал в столбик, стёр, посчитал снова. Потом стянул очки и подышал на стёкла.

– Тогда так, – сказал он. – Родная линза на всё, пока живая. Две из подвала на корону, и больше их никто не трогает. Ни на скобы, ни на пары, ни на что.

– А если родная встанет до весны?

– Тогда одна на корону, одна на нас. И полторы нам не светит.

– А потом?

– А потом, Тём, всё. – Славик надел очки. – У нас всё так. Солярка кончилась, генератор кончился, электроды кончатся. Всё, что с Земли, кончается. Ты сам это говорил на третий день.

Я это говорил. Тогда это было про солярку, и про солярку мы нашли жилу. Жилу мы нашли потому, что Гоша полез греться, куда ему было хорошо.

Про линзу Гоша не полезет никуда.

– Скобы для Турга, – сказал я. – Сколько осталось?

– Семь.

– Дорежь. Потом пары пока не режем.

Стас кивнул. Славик записал: пары – стоп. Подчеркнул дважды.

Потом Славик ушёл ужинать, а Стас остался. Он делал это каждый вечер с той ночи, как улетел верстак, и каждый вечер я сидел рядом, с руками в карманах.

На полу у щитка лежал обрезок листа, тот же самый, с карандашной меткой в углу. Стас садился над ним на корточки и вёл пальцем контур съёмника. Прямая, поворот, дуга, крючок, замкнуть. Смотрел.

Ничего не было.

Он вёл медленнее. Вёл быстрее. Вёл левой, хотя он и так левша, и правой, для проверки. Вёл с закрытыми глазами. Однажды вёл, держа в другой руке свой старый контур, пластину, которую вырезал ещё в первую неделю, до всего, и я спросил зачем, и он сказал, что не знает, но вдруг.

Обрезок лежал на полу, где лежал.

– Может, дело в том, что я знаю, что ничего не будет, – сказал он в тот вечер. – А ты не знал. Ты не думал вообще. Палец пошёл сам.

– Может.

– Тогда я не могу. – Он поднялся с корточек, и колени у него щёлкнули. – Я не умею не думать, Тём. Я всю жизнь думаю.

Он убрал обрезок под щиток, на полку, и мы пошли к Санычу.

На другой вечер ужинали у Саныча, как всегда.

Торке днём привёл овцу для Гоши, а для нас привёз на санках баранью ногу, за полмарки, и Саныч тушил её с ячменём до вечера. В бытовке пахло мясом и хлебом, и окно запотело изнутри так, что снаружи ничего не было видно, кроме жёлтого пятна от камня у опоры.

Ларни сидел с краю, рядом с Герой. Сидел он там с первого вечера, и Гера каждый раз двигал ему миску поближе и подливал, и Ларни каждый раз говорил спасибо, коротко, и больше ничего.

–