Читать книгу - "Или как в ином мире кончились расходники - Monsieur Ilya"

Первый слой сошёлся. Сошёлся весь, от острия до середины, линия в линию, и Стас сидел над ним с таким лицом, что я ушёл за чаем, чтобы не мешать.

Второй сошёлся.

Четвёртый, сколько его было видно, сошёлся тоже.

Третий не сошёлся.

Стас положил листы на светильник ещё раз. Сдвинул на волос. Ещё раз. Взял лупу и долго смотрел на просвет, хотя лупа тут не помогала: смотреть надо было на бумагу.

– Тём.

Я подошёл.

Две линии третьего слоя шли рядом от острия, одна в одну, а потом, на середине, одна уходила вбок и закручивалась, а вторая шла дальше прямо и раздваивалась. И знаки в узлах у них стояли разные. Мелкие, на волос, по четыре, по пять в узле. Даже я видел, что разные.

– Может, я криво снял.

– Сними ещё.

Он снял ещё, с тех же снимков, и ещё раз со свежих: повернул блин на те же точки и переснял. Вышло то же.

– Не криво. Я тогда сказал: кто-то свою принёс. Тём. Это не одна вещь. Это две разные. Похожие. У них всё общее, кроме этого.

Ларни пришёл от горна, как всегда, в сумерках. Стас его ждал. Он не говорил, что ждёт, но, когда за дверью застучали сапоги о порог, он перестал рисовать и положил карандаш.

Ларни посмотрел на два листа на светильнике. На светильник он посмотрел тоже, и, по-моему, дольше, чем на листы: пластину с пятью знаками, которую он дочитал зимой, мы положили плашмя на стол и рисовали на ней, как на стекле.

Потом наклонился к листам.

Смотрел он долго. Мы ждали. Гера, который зашёл позвать к ужину, ждал с нами и даже не спрашивал чего.

– Знаки разные, – сказал Ларни наконец.

– Какие?

Ларни подумал.

– Тут много. Я половину не знаю. Те, что знаю, разные. Какие, скажу. Не сегодня. – Он выпрямился. – Это надо смотреть с вещью. Не с бумагой.

– С вещью смотри.

– С вещью я смотреть не буду, пока её держит Стас. Он с ней думает. Я с ней думать не умею.

Стас покраснел. Он, кажется, не знал, похвалили его или нет, и я тоже не знал.

Пластины мы положили на светильник последними, после ужина.

Их было две, те, что Стас вынес из мастерской в шарфе: одна расколотая пополам наискось, у другой отбит угол и по всему полю трещины. Шарф Стас так и не стирал, и от него пахло тиной. Пластины были толще бумаги, и свет сквозь них не шёл. Стас клал на них лист сверху и водил ногтем по резьбе, нащупывая, где линия, и сверял с листом.

Пластина с отбитым углом сошлась с холодной. Третий слой на ней закручивался вбок, как у холодной, и узлы стояли там же. Стас смотрел на неё минуту и молча отложил к холодной, в сторону.

Расколотая сошлась с тёплой.

– Чертёж. Этот её. А тот той. Две вещи, два чертежа. Всё честно.

– И что?

– А то, что ты мне тёплую по холодной не заштопаешь. Где у тёплой царапина, там через все слои. А у холодной третий не такой. Остальные три я по ней залатаю. Третий только по чертежу.

Он положил расколотую пластину на светильник, обе половины, обломок к обломку, как лежали в шарфе, и стал искать на ней то место, через которое на тёплой шла царапина.

Буквам Ларни учил каждый вечер, как обещал, в бытовке, после ужина.

Стол сдвигали к печке, лампу вешали пониже. Славик выдал по листу на брата и записал, кому сколько. Садились все, кроме Саныча, который в первый вечер сказал, что посмотрит, и с тех пор так и сидел у печки на своём топчане, отдельно, с кружкой, и смотрел.

Ларни стоял у края стола с куском угля. Учить он, видно, не учил никогда и в первый вечер долго молчал, а потом начал так, как, наверное, учили его самого: написал на чистом листе крупно, писарской рукой, первую букву и сказал, как она звучит. Мы сказали за ним. Он написал вторую.

На пятой Гера сказал, что эта похожа на нашу, и что он её знает, и прочитал не так. Ларни сказал, как надо. Гера прочитал не так ещё раз, с другим ударением, и сказал, что это у него, наверное, акцент.

– Это у тебя Гера, – сказал Стас.

Стас знал треть азбуки с осени и злился, что остальные догоняют. Рустам сидел с краю и выводил каждую букву медленно, по одной, как варил шов, и ни разу не переспросил. Славик спросил, сколько всего букв, получил число и записал его отдельно, вверху, и потом весь вечер ставил галочки.

У меня буквы выходили кривые. Я поймал себя на том, что держу карандаш так, будто ставлю подпись под договором, и переложил его.

– Саныч, – позвал Гера через плечо. – Иди на урок.

– Хуюрок. – Саныч отпил.

Ларни посмотрел на него, потом на Геру и опустил глаза в лист. Слово он, похоже, понял.

На третий вечер пиво разливал Славик.

Сварил его он сам, пока нас не было, и сказал об этом не сразу, за ужином, когда Саныч уже поставил на стол бочонок и смотрел на Славика так, что промолчать было нельзя. Варил по Санычеву слову, с самого начала: солод, затор, сколько держать, когда ставить хмель. Саныч стоял рядом и пробовал. Мешал Славик. Записывал тоже он: на отдельном листе, вложенном в тетрадь, у него шёл свой счёт, с градусами на глаз и часами по Санычевым часам, и я видел, что этот счёт он ведёт аккуратнее, чем болты.

– Ну. – Гера отпил и замолчал.

Все ждали.

– Нормальное. Отвечаю. Только сладкое.

– Молодое, – донеслось от печки. –