Читать книгу - "Маньчжурский гамбит. Том 8 - Павел Барчук"

и как дурак уставился на крест. Рассказывайте… Легко сказать. Две жизни. В одной — девяностые, стрелки, разборки, бизнес и «Майбах» у крыльца. В другой — Харбин, где за несколько месяцев я успел нагрешить больше, чем иной за полвека. Если всё выкладывать, батюшка до утра не управится.

— Убивал, батюшка, — сказал я. — Лгал. Брал чужое. Людьми пользовался.

Коротко и по существу. Как на докладе. Подробности, думаю, Богу и так известны. А отцу Иоанну они ни к чему. Крепче спать будет.

Священник слушал не перебивая. Лицо у него оставалось спокойным. Похоже, он наслушался всякого. Харбин нынче — город, где каждый второй убивал, а каждый первый врал.

— Каетесь? — сурово спросил отец Иоанн.

Врать на исповеди — последнее дело. Даже для такого, как я. Не то чтобы сильно боялся геенны огненной. Просто… Не хотелось. Вот и всё.

— Каюсь, батюшка. — Помолчал. — Не во всём. Кое о чём не жалею.

— О чём же?

— Своих людей довёз до Харбина, дал им тут возможность строить будущее. И знаете, горжусь тем, что все они остались живы.

Отец Иоанн долго смотрел на меня. Потом кивнул.

— Вот за это вам многое и простится, князь. А остальное на вашей совести. Она у вас, похоже, есть. Уже хорошо.

И накрыл мне голову епитрахилью.

Не знаю, что я почувствовал в этот момент. Облегчение? Да нет, вряд ли. Скорее, будто кто-то наверху наконец подписал акт приёмки. С замечаниями, конечно. Но подписал.

Утро венчания началось с папахи.

Папаха у Тимохи не желала сидеть ровно. Хоть ты тресни. Вахмистр сдвигал её то на затылок, то на брови, то набок. Глядел в зеркало и мрачнел с каждой попыткой. Арина обдёргивала на нём шинель и ворчала, что на такого жениха никакой шинели не напасёшься. Никифоров чистил ему сапоги. Хотя вахмистр давно начистил их сам, до зеркального блеска.

Казаки толпились у дверей и давали советы. Советов было много. Один другого полезнее. Кто-то предлагал прибить папаху гвоздём. Кто-то — идти вовсе без неё, мол, невеста и так примет. Тимоха слушал молча, сопел. Я смотрел на его побагровевшую шею и понимал: ещё немного, и кого-нибудь пришибёт. Прямо в день собственной свадьбы. Пришлось вмешаться.

— Все вон, — велел я. — Жених должен собраться с мыслями.

Казаки, ухмыляясь, вывалились во двор. Тимоха посмотрел на меня с благодарностью и в очередной раз нахлобучил папаху. Набок.

— Так и оставь, — посоветовал я. — Лихо.

Вахмистр подумал. Глянул в зеркало. Кивнул.

Успокоил пластуна и пошёл к себе. Собираться.

Шаховская постучала в дверь около восьми. Вошла, держа на руке чёрный костюм. Тот самый. Его она отдала мне ещё в теплушке, в первые дни. Костюм её погибшего сына. Выглядел я тогда как работник скотобойни, а она просто положила вещи на нары и ушла. Даже поблагодарить не дала.

— Я его почистила, Павел Александрович, — сказала княгиня ровным голосом. — И пуговицы перешила. Старые совсем истёрлись.

Положила костюм на стул. Постояла секунду. Потом кивнула и вышла. Так быстро, что я опять не успел поблагодарить.

Невесту до церкви мне видеть не полагалось. Примета.

Манью повезли отдельно. На Марусе, увитой лентами и бубенцами. Правил Ерёма. Губернаторская «крыса» везла княжескую невесту к венцу и сияла, как начищенный пятак. Если подумать, в этом была своя справедливость. Пусть хоть раз в жизни займётся полезным делом.

Рахиль Соломон Маркович привёз сам, с Артиллерийской. Ни за что не согласился доверить дочь кому-то другому.

Поглазеть на венчание набилось пол-Пристани. Ещё бы. Князь Арсеньев, тот самый, женится на китаянке. А его казак-громила — на дочке ростовщика. В Харбине такого не видели даже в синематографе. Люди стояли в храме, на паперти, во дворе. Кое-кто залез на ограду. Ну чисто премьера во МХАТе.

Литургию отстояли от начала до конца. Причастились мы с Тимохой, как и требовал батюшка. Отец Иоанн посмотрел на меня так внимательно, будто хотел убедиться, что вчерашняя исповедь не приснилась ни ему, ни мне.

Потом началось венчание.

Венцы над нами держали шаферы. Надо мной, сменяя друг друга, Корф и Осеев. Над Тимохой — Никифоров и Зверев. Подхорунжему, чтобы поднять венец над головой вахмистра, приходилось тянуть руку чуть ли не до самого купола. К концу службы Зверев держал её уже двумя руками и смотрел в потолок с выражением великомученика. Наверняка потом будет рассказывать внукам, что держал венец над настоящим великаном. И ведь не соврёт.

Манью стояла рядом. В белом платье и фате, с ожерельем Шаховской на шее. Спокойная, прямая. Свеча в её руке не дрожала. В моей, признаться, слегка подрагивала. Вот ведь ерунда. Стрелки с бандитами — пожалуйста. Переговоры с маршальскими сановниками — без проблем. А тут какая-то свечка в руке трясётся. Позорище.

— Имаши ли, Павле, произволение благое и непринуждённое… — гудел отец Иоанн.

— Имам, честный отче.

Потом спросили невесту, не обещалась ли она иному мужу.

— Не обещахся, честный отче, — ответила Манью, не моргнув глазом.

Губернатор Бао, надо полагать, в эту минуту где-то икнул.

— Венчается раб Божий Павел рабе Божией Марии… — возгласил отец Иоанн.

Когда чтец дошёл до слов Апостола «а жена да боится своего мужа», Манью покосилась на меня и еле заметно усмехнулась. Очень выразительно. Мол, это ещё посмотрим, кто кого будет бояться. Пришлось закусить губу, чтобы не рассмеяться посреди таинства. Отец Иоанн бы не понял.

Соломон Маркович на этот раз в храм вошёл. Стоял у стены, мял в руках шапку и плакал. Тихо, не утирая слёз. Мойша рядом с ним рыдал в голос. Дарья в углу тоже утирала глаза. Подозреваю, по своим причинам. Жених в эполетах так и не нарисовался.

На выходе из церкви нас перехватил губернаторский офицер с длинным лакированным футляром. Поклонился, вручил. Внутри оказался свиток. Четыре иероглифа, тушью на алом шёлке.

— «Сто лет согласия», — перевела Манью, едва глянув. — Так желают на каждой свадьбе.

Вежливо, правильно и ничего лишнего. Гуйцин умеет сохранять лицо. Даже когда на чужой свадьбе венчается его несостоявшаяся невеста.

Свадебный стол накрыли в пакгаузе. Столы составили буквой «П», лавки натаскали со всей лесопилки. Сели все вперемешку. И те, кто уезжает, и те, кто остаётся. Казаки рядом с бабами, Корф рядом с Бессоновым, Шэнь рядом с Лебедевым. В последний раз вместе.

Арина напекла пирогов на целую роту. Дарья наварила яств столько, что хватило бы на полк. На столах стоял «Княжеский стандарт». Бессонов лично отобрал лучшую партию. Сказал, что для такого случая ничего не жалко.

Профессор и поднялся с первым тостом. Держал стакан собственного продукта бережно, как реликвию.

— Голуба моя… — начал Бессонов, глядя почему-то на стакан, а не на