Читать книгу - "Маньчжурский гамбит. Том 8 - Павел Барчук"

нему в руки как положено. За бумагу, сказал, передай князю… — Казак наморщил лоб. — Чтоб он так жил.

— Всё?

— Всё. А потом ещё долго ругался. По-своему, по-еврейски. Но вроде бы исключительно по привычке. Мне показалось, на самом деле он довольный был. — Вахмистр помолчал и вдруг расплылся в улыбке. — А Рахиль Соломоновна утюг похвалила. Хороший, говорит, утюг. Крепкий.

Рикша у ворот к тому времени исчез.

Вечером я позвал к себе Никифорова. Урядник, как обычно, вошёл неслышно, стянул папаху и встал у стены.

— Ефим Данилыч, завтра Тимоха снова повезёт подарки. Любовь у него огромная, неземная. Так проводишь его. Ты и ещё двое. Издалека, будто по своим делам едете и к вахмистру отношения не имеете. Чтоб никто не догадался, что вы с ним.

— Сделаем, ваше сиятельство. — Урядник подумал. — А ежли кто привяжется?

— Тогда всё равно. Можете заявить о своём присутствии.

Никифоров заверил меня, что всё сделает грамотно. Что примечательно, вопросов задавать не стал. Только караулы удвоил. Молодец, соображает.

Следующие дни слились в один.

Медник Лю занимался делом, Бессонов увеличивал объёмы производства, народ на лесопилке потихоньку готовился к отъезду. А Тимоха каждое утро грузил в сани ящик с «подарком». В полдень возвращался с тем же ящиком и громко сообщал всем, кто мог услышать, что снова не угодил.

Вечером, когда лесопилка затихала, мы спускались в подземный ход и забирали очередную партию золота.

Внизу, у развилки, каждый раз останавливались на минуту и слушали правый рукав. Там было тихо. Японцы в погреб больше не наведывались. Или наведывались, но уже не стучали.

С Тимохи, надо признать, лесопилка веселилась от души.

На третий день Арина, перехватив вахмистра у крыльца, отогнула рогожу, заглянула в ящик, который Тимоха на этот раз не перевязал, и ткнула пальцем в утюг.

— Тимофей! Опять, что ли, утюг? Ты решил Соломона Марковича измором взять?

— А то, — развёл руками пластун. — Мне этот утюг потом и кровью достался. Вот теперь вожу. Тем более Рахили Соломоновне он приглянулся, она просила. А господин Блаун ни в какую. Ничего, мы своего всё равно добьёмся. Утюг в хозяйстве дело полезное. Будет мне Рахиль Соломоновна рубахи им гладить.

Вечером в столовой мужики хохотали так, что дребезжали ложки. Кто-то предложил скинуться вахмистру на другой утюг, который поновее и поприличнее, а то невеста, глядишь, передумает. Кто-то возразил, что дело не в утюге, а в тесте. Мол, Соломон Маркович просто проверяет жениха на упорство. Шутка про утюг пошла гулять по всей лесопилке. К среде про него знали все.

Рикша больше не появлялся. Зато на второй день у переезда торчал китаец с лотком жареных каштанов. Хотя на кой чёрт он тут, совершенно непонятно. Совсем не торговое место.

На третий у забора склада кто-то чинил сани, хотя чинить в них, по словам Никифорова, было нечего. Каждый раз новое лицо, новое место. Тимоха менял дорогу, ездил то через Пристань, то в объезд. И каждый раз далеко позади, будто по своим делам, трусили верхом двое казаков.

Ничего не происходило. За нами просто наблюдали. Внимательно.

Всё остальное шло своим чередом. Лю спаял малый куб, и Бессонов немедленно перебрался ночевать в цех. Разговаривал с этим кубом он ласковее, чем со всеми нами, вместе взятыми. Селиванов закрыл список уезжающих: пятьдесят три души, как и было, включая с десяток казаков. Шаховская съездила к отцу Иоанну и вернулась довольная. Крестить Манью и Рахиль батюшка согласился в последнее воскресенье перед Рождеством. Тихо, без лишних глаз.

Манью к тому времени знала Символ веры наизусть. Шаховская проверяла лично. Вечером в понедельник девчонка отчеканила его от начала до конца, ни разу не сбившись. Мы с княгиней переглянулись. Княгиня — с тем посылом: вот, мол, какая молодец. А я просто был приятно удивлён стараниями девчонки.

Потом китаянка сложила руки на коленях и посмотрела на меня с самым невинным видом.

— Теперь вы, князь.

— Что — я?

— Символ веры. Вера Николаевна говорит, на венчании могут спросить и жениха.

Начал я бодро. «Верую во единаго Бога Отца, Вседержителя…» Дальше пошло хуже. Где-то на «Свете от Света» я окончательно увяз и замолчал.

Манью не сказала ни слова. Только уголок её рта предательски дрогнул. А вот Вера Николаевна поцокала языком, покачала головой и категорично заявила, что так никуда не годится.

— Учите, князь, — посоветовала она. — Время ещё есть.

В среду, ближе к полудню, в кабинет постучал Корф. Вошёл, остановился у двери. Китель застёгнут на все пуговицы, трость в руке.

— Ваше сиятельство. У ворот японский офицер. Просит принять.

— С сопровождением? — коротко спросил я.

— Нет, один. Ну, то есть с шофёром. Шофёр остался в автомобиле. Оружия при офицере я не увидел. — Барон помолчал. — Держится очень вежливо.

Ну конечно. Как же иначе.

— Пропустите, — велел я Корфу. — И пусть кто-нибудь поставит самовар.

Барон кивнул и вышел.

Самовар. Господи. Опять этот чай.

Японец оказался невысоким, сухим, лет тридцати пяти. Штатское пальто хорошего сукна, меховая шапка, перчатки. Гладко выбрит, волосы коротко острижены. На лице — вежливая улыбка. Совершенно ничего не выражающая.

— Князь Арсеньев? — Он снял шапку, коротко поклонился. — Капитан Кавамура. Простите, что без приглашения.

По-русски японец говорил чисто, почти без акцента. Только гласные чуть растягивал. Самую малость.

— Прошу, капитан. — Я сделал широкий жест рукой. — Чаю?

— С удовольствием.

Ну ещё бы.

Пока Дарья расставляла на столе стаканы в подстаканниках, гость разглядывал кабинет. Без суеты, без особого любопытства. Просто запоминал. Взгляд его на долю секунды задержался на сейфе, потом на окне, потом вернулся ко мне.

Первые минуты по традиции мы, как два дурака, рассуждали о погоде. Капитан заметил, что морозы в этом году суровые, совсем не такие, как в Порт-Артуре. Пришлось согласиться. Капитан похвалил чай. Согласился и с этим. Хотя чай Дарья, как всегда, перестояла.

— Позвольте выразить соболезнования, — сказал я, когда о погоде было сказано всё, что можно. — Ваше ведомство понесло потерю.

— Благодарю, князь. — Кавамура чуть склонил голову. — Майор Хондзё был… очень увлечённым человеком. Такая увлечённость, к сожалению, вредна для сердца.

Сказано это было без тени улыбки.

— Я приехал недавно, — продолжил японец. — Принимаю дела. Майор оставил много бумаг. Очень много. И, к сожалению, у него весьма скверный почерк. Читаю медленно. Но читаю.

Он отпил чаю. Поставил стакан ровно в центр блюдца.

— Среди прочего майор много писал о вас. Вы ему были очень интересны. Поэтому я решил познакомиться лично. Чтобы составить собственное мнение. Вы ведь ужинали с господином Лыковым в тот вечер, когда майор скончался?

— Ужинал, — легко согласился я.