Читать книгу - "Маньчжурский гамбит. Том 8 - Павел Барчук"

на похороны, само собой. С исповедью как-то не сложилось. Некогда было.

Если рассказать отцу Иоанну всё как есть, вместе с девяностыми, бригадой и павлинами Кабана, его придётся отпаивать валерьянкой. А потом, скорее всего, вызывать санитаров.

— Передайте батюшке, что я согласен, — сказал наконец.

— Я так и сказала, не дожидаясь вашего согласия, — невозмутимо ответила Шаховская.

Глава 19

За суетой и подготовкой к отъезду я не заметил, как наступила последняя неделя поста. Жизнь на лесопилке по-прежнему была спокойная, даже подозрительно.

Крестили обеих невест в последнее воскресенье перед Рождеством. В пакгаузе, как когда-то маленького Митю. Тихо, по-семейному, без лишних глаз. Отец Иоанн против такого варианта не возражал. Видимо, понимал: китаянка и еврейка в православном храме — это гарантированный аншлаг на всю Пристань. А зрители нам были ни к чему.

Купель мужики сколотили из дубовой клёпки. Той самой, что осталась от бочонков под дубовую.

Воду грели в котельной, таскали вёдрами. Бабы натянули в углу простыни, устроили что-то вроде ширмы. Из-за неё девушки и вышли. Обе в белых рубахах, босые, с распущенными волосами.

Рахиль была бледная, как полотно. Губу закусила так, что, того и гляди, до крови прокусит. Волновалась жутко. Манью, наоборот, выглядела совершенно спокойной. Будто крестится каждое воскресенье, а по праздникам и дважды.

Символ веры она прочла без единой запинки. Наизусть. Я про себя повторял следом и снова увяз на «Свете от Света». Заколдованное место. Хоть убей, не запоминается.

— Крещается раба Божия Мария… — пробасил отец Иоанн.

Мария, значит. По святцам. Только звать её так, подозреваю, будет разве что батюшка. Для всех остальных она как была Манью, так ею и останется.

Потом очередь дошла до Рахили.

— Крещается раба Божия Раиса…

Та же история. Раиса — это для церковной книги. А для Соломона Марковича, для Тимохи и для всей Артиллерийской она так и осталась Рахилью.

Сам Тимоха стоял рядом со мной и крестился так истово, что, по-моему, вот-вот мог пробить себе лоб.

Крёстной Манью стала Шаховская, Рахили — Мария Фёдоровна Корф.

Соломон Маркович в пакгауз так и не вошёл. Всю службу простоял на морозе у дверей, рядом с казаками. Те косились на ростовщика с любопытством, но с вопросами не лезли. Даже они понимали — не тот момент.

Когда Рахиль вышла, старик молча поправил ей платок. Подтянул его к самым бровям. Помолчал.

— Простудишься, — произнёс он наконец. — Кто тогда тебя замуж возьмёт?

Покосился на Тимоху. Вахмистр стоял рядом, вытянувшись в струнку, и смотрел на будущего тестя с таким видом, будто готов прямо сейчас доказать обратное.

— А. Ну этот-то точно не откажется, — вздохнул Соломон.

И пошёл к саням, не оглядываясь. Плечи у старика как-то подозрительно вздрагивали. От мороза, наверное.

Отец Иоанн, как положено, трижды огласил в храме будущие венчания. Дату определили — двадцать третье января. Раньше всё равно никак. Сначала пост, потом Святки, а на Святки не венчают. Я, признаться, о таких тонкостях даже не догадывался. В моей прошлой жизни свадьбы играли, когда ЗАГС свободен и ресторан не занят. А тут, оказывается, целая система. Похлеще, чем согласовать документы в мэрии.

Рождество на лесопилке встретили по-домашнему.

В сочельник до первой звезды никто не ел. Даже казаки. Арина с самого утра колдовала над кутьёй и никого не подпускала к кухне ближе чем на три шага.

Как только стемнело, первую звезду над пакгаузом углядел Никитка. Заорал на весь двор так, будто сам лично её туда повесил. Народ высыпал смотреть. Минут пять все стояли, задрав головы, и спорили, та звезда или не та. Сошлись на том, что та. Есть-то хотелось.

А на следующий день по лесопилке пошли ряженые. Казаки вывернули наизнанку тулупы, нацепили бороды из пакли. Таскались по двору с козой и со звездой на шесте. Тимоха изображал медведя. Получилось подозрительно натурально. Особенно когда он рявкнул на мальчишек, и те с визгом разлетелись в разные стороны.

На третий день Святок поехал к Чжао. Хотелось попрощаться с ним по-человечески. Как ни крути, но он во многом мне помог.

В «Красном драконе» всё было по-прежнему. Охранник у двери, провожатый, коридор и комната мафиози.

Линь Чжао сидел за столом, крутил на пальце нефритовый перстень. Увидев меня, кивнул на табурет напротив. Чаю, слава богу, не предложил.

— Шанхай, значит… — сказал китаец. Не спросил. Констатировал.

А потом достал из-за пазухи конверт, запечатанный красным воском, и положил передо мной.

— Это письмо для старших братьев. Шанхай — город неспокойный. Тебе понадобится помощь. Покажешь — они поддержат в любом вопросе.

— Сколько я тебе за это должен? — спросил я, пряча конверт за пазуху.

— Нисколько, князь. — Главарь Цинбан улыбнулся. Открыто, по-настоящему. Впервые за всё время, сколько я его знаю. — Когда-нибудь мне тоже может понадобиться помощь.

Что такое Зелёная банда в Шанхае, я помнил хорошо. Письмо к её старшим братьям стоило, пожалуй, дороже всего, что у меня сейчас есть.

Бессонов к тому времени запустил вторую колонну и окончательно перебрался ночевать в цех. Притащил туда походную койку, одеяло и керосинку. Заявил, что губернаторским людям свои колонны не доверит, пока сам отсюда не уедет. То есть до весны. Я не возражал. Человек нашёл своё место. Пусть радуется, пока может.

Ковальский ждал свои тридцать вёдер дубовой к февралю. Бессонов, голуба моя, гнал её на малом кубе по ночам. Ругал Лю, ругал куб, ругал себя, ругал меня — за сроки. И в итоге сдал на две недели раньше. Профессор, когда в ударе, может свернуть горы.

Новый год на лесопилке встречали четырнадцатого января. По-старому.

В моё время старый Новый год отмечали, скорее, из чистого упрямства. Лишний повод посидеть за столом. А здесь он оказался самым что ни на есть настоящим. Для всех, кроме меня. Хотя, признаться, я и сам за эти месяцы привык считать по-здешнему.

Бабы в Васильев вечер гадали на воске. Дарья лила его в воду и упорно видела там жениха в эполетах. Каждый раз. Даже когда воск застывал откровенной кляксой. Арина поглядывала на неё и качала головой, но не возражала. Пусть девка помечтает.

Казаки палили в небо из винтовок. С таким энтузиазмом, что у меня начало закрадываться подозрение, будто они решили расстрелять весь боезапас, лишь бы не тащить его в Шанхай. Остановил их Корф. Пригрозил посадить всех на гауптвахту. Которой у нас, на минуточку, не было. Но казаки угрозой прониклись. С бароном лучше не спорить. Он и гауптвахту построит, если понадобится. За одну ночь.

Каспе получил пробную партию ровно к пятнадцатому января. Отвозил я её сам, в «Модерн». Швейцар при виде меня слегка напрягся. Видимо, помнил мой прошлый визит. Хозяин гостиницы попробовал, долго