Читать книгу - "Маньчжурский гамбит. Том 8 - Павел Барчук"

молчал. Смотрел куда-то сквозь меня. Потом кивнул. Один раз. От ювелира такой кивок стоит дороже иной похвалы. Эти люди всю жизнь оценивают камни и словами не разбрасываются.

Последнюю партию Пападопулосу повёз Гастон. Вернулся из «Убежища» поздно, слегка навеселе и ещё молчаливее обычного. Сообщил только, что грек плакал.

Всем, кто остаётся на лесопилке и с нами не едет, Селиванов раздал конверты. Каждой семье — сумму, которой хватит на три месяца безбедной жизни. Ещё в декабре я пообещал, что новый хозяин их не обидит и что об этом позабочусь отдельно. Не только на словах. Слово надо держать.

Лебедев ещё несколько раз осмотрел Шэня и объявил, что старик дорогу выдержит. Если не будет нервничать. Шэнь выслушал доктора с непроницаемым лицом и ответил, что последний раз нервничал при династии Цин. Лебедев так и не понял, шутка это или нет. Я тоже не понял. С этим дедом вообще никогда ничего не понятно.

Перед Крещением у нас были запланированы смотрины. Губернатор приехал, чтобы оценить танк. Вообще, это была моя инициатива. Исключительно для того, чтобы под шумок завалить подземный ход.

Накануне вечером я собрал у себя в кабинете Гастона, Тимоху и Осеева. Разговор вышел коротким. Всё давно было обговорено по десять раз. Оставалось только сверить часы. В прямом смысле этого слова.

— Ровно в полдень, — сказал я. — Ни минутой раньше. Ни минутой позже.

— Стойки подпилены, Павел Александрович, — доложил Алексей. — Три пары. Выбить — минута. Отбежать — ещё полминуты. Своды там глинистые. Сядут сразу.

Бао приехал к одиннадцати. На двух автомобилях, со свитой.

Посмотреть на зрелище высыпала вся лесопилка. Ещё бы. Не каждый день железное чудище ползает по двору. Мужики облепили штабеля, бабы толпились у крыльца столовой, мальчишки гроздьями висели на заборе.

Ерёма стоял у конюшни, раскрыв рот. Один из губернаторских гвардейцев, проходя мимо, перекинулся с возницей парой слов. Тимоха, пожалуй, узнал бы в нём того самого, который когда-то забирал у мальчишки-посыльного Ерёмину записку. Но Тимоха сейчас был под землёй.

Ни его, ни Осеева во дворе никто не хватился. Оба ещё полчаса назад спустились через склад медчасти в тоннель и теперь ждали у развилки. Все остальные смотрели на танк. Ради этого, собственно, всё и затевалось. Когда на сцене ревёт железный монстр, никто не станет пересчитывать зрителей.

Гастон готовил свою колесницу с самого утра. Воду из радиатора он слил ещё в ноябре. Теперь из котельной вёдрами таскали кипяток. Под картером со вчерашнего вечера лежали раскалённые кирпичи. Француз вставил пусковую рукоятку, упёрся сапогом в гусеницу и крутанул.

Мотор чихнул и заглох.

Второй раз — то же самое.

Губернаторская свита переглянулась. Кто-то из офицеров даже позволил себе ухмыльнуться. Мол, ну и чудо техники. Я сохранял невозмутимое выражение лица. Хотя внутри, признаться, слегка ёкнуло. Если эта железяка сейчас не заведётся, весь план полетит к чертям.

На третий раз двигатель схватил. Рявкнул, закашлялся, выплюнул облако сизого дыма и заревел ровно, на одной ноте. Мальчишки на заборе завопили от восторга. Кто-то из баб перекрестился. Ухмылка с лица губернаторского офицера исчезла.

То-то же.

Бао стоял рядом со мной, заложив руки за спину. Лицо, как всегда, ничего не выражало. Только глаза следили за машиной неотрывно. Видно было, игрушка ему нравится. Очень.

— Как это говорят русские… — произнёс губернатор, не поворачивая головы. Пожевал губами, изображая, будто вспоминает слово. — Железный конь. Верно?

— Почти, ваше превосходительство, — кивнул я. — Гастон зовёт его колесницей.

Француз забрался внутрь, лязгнул люком. «Рено» дёрнулся и пополз по двору, проламывая снежный наст. Сделал круг мимо пакгаузов, мимо котельной, мимо губернаторских автомобилей. Шофёры на всякий случай отошли подальше. Мало ли.

Потом танк остановился напротив штабеля оставшегося от распродажи горбыля и замер, порыкивая мотором. Губернатор чуть приподнял бровь. Свита зашепталась.

Я достал часы. Без двух минут двенадцать.

Гастон из люка не показывался. Танк стоял. Мотор ворчал. Бао начал поворачиваться ко мне, видимо, собираясь спросить, в чём дело и что там у нас сломалось.

Без одной.

Где-то там, под землёй, Тимоха с Осеевым стояли сейчас с ломами у подпиленных стоек и смотрели на стрелки.

Ровно в полдень мотор взревел на пределе. «Рено» рванулся с места и с разгону полез на штабель.

Треск стоял такой, будто ломался весь Харбин разом. Доски брызнули во все стороны. В окнах конторы задребезжали стёкла. Танк задрал нос, на мгновение повис над штабелем, перевалил через него и тяжело осел на другой стороне.

С крыши медчасти ссыпался пласт снега. От рёва или от чего другого — разбираться никто не стал. Все смотрели на колесницу.

Губернатор помолчал. Потом расплылся в довольной улыбке.

— Хорошая машина, князь. Благодарю за такой подарок. Купчую подпишем, как условились, на следующий день после вашего венчания.

Гастон заглушил мотор. В наступившей тишине было слышно, как где-то на заборе икает от восторга мальчишка. Француз выбрался из люка, достал из кармана отвёртку и в несколько оборотов открутил заводскую табличку. Подержал её в руке. Сунул за пазуху. Потом на секунду положил ладонь на броню.

— Adieu, ma belle, — шепнул он.

Осеев в тот же вечер заколотил лаз в полу склада. Склад снова стал просто складом. Бинты, склянки, носилки, тазик. Ничего интересного.

Под проданной лесопилкой больше не было дороги в особняк.

Следующие три дня Гастон учил губернаторских людей обращаться с колесницей. Ругался по-французски, по-русски и, кажется, на каком-то третьем языке, которого не знал никто, кроме него. Китайцы кивали, кланялись и делали всё наоборот. К концу третьего дня француз выглядел так, будто отвоевал ещё одну войну.

На Крещение казаки вырубили на Сунгари иордань. Крестом, в полтора аршина шириной. Отец Иоанн освятил воду, и никифоровские молодцы один за другим полезли в прорубь. Ухали, крестились, вылетали обратно с вытаращенными глазами и тут же ныряли снова. Мороз стоял градусов под тридцать. Глядя на них, я ёжился в шубе. В моё время тоже ныряли. Но в моё время рядом дежурила «скорая» и стояла палатка с горячим чаем. А тут — только батюшка и вера.

Тимоха нырнул трижды. Вылез красный, как рак, и довольный, как кот, объевшийся сметаны.

В субботу, накануне венчания, я поехал к отцу Иоанну. Тимоху оставил ждать у ворот церкви. Исповедь — дело такое. Свидетели ни к чему. Даже самые преданные.

После всенощной Иверская церковь быстро опустела. У образов теплились редкие свечи, у левого клироса шептала молитву какая-то старушка. Отец Иоанн ждал у аналоя, на котором лежали Евангелие и крест. Кряжистый, спокойный, с широкими крестьянскими руками. Больше похожий на мужика, который всю жизнь пахал землю, чем на священника.

— Ну что, князь, — сказал он просто. — Рассказывайте.

Я замер