Читать книгу - "Панцирная пехота - Денис Громов"

районов с текстом, вызывающим панику и недоверие к освобождению.

Я стоял и молчал.

- И знаете, что самое поганое? - спросил он. - Они не глупые люди и говорят не глупость. Они говорят: люди только вернулись, они полтора года ждали наших, а вы им первым делом суёте бумагу, где написано, что дома трогать нельзя.

Он потёр лицо.

- И я не нашёл, что им ответить.

Я поглядел на страницу, которую мы писали двенадцать дней.

- Товарищ майор, а можно я попробую?

- Что именно попробуете?

- Ответить им попробую.

Ярцев поглядел на меня с сомнением.

- Ковалёв, вы старший сержант, - напомнил он. - Вас туда не пустят.

- А вы меня возьмите как исполнителя, - предложил я. - Для справок по существу.

Он подумал.

- Ладно, - уступил он. - Возьму. Только вы там молчите, покамест я не спрошу.

Согласование было двадцать девятого января.

Нас принял подполковник из политуправления - молодой, лет тридцати двух, аккуратный, с очень внимательными глазами, и я с первой минуты понял, что он не формалист и что от этого будет только труднее.

Он прочитал памятку при нас, целиком, не спеша.

- Товарищ майор, - уронил он, дочитав. - Я вам объясню свою позицию, а вы объясните свою.

- Слушаю вас.

- Пункт первый. - Он развернул лист к нам. - «Если село цело и немец его не сжёг - считай, что оно заминировано».

Он поглядел на Ярцева.

- Вы понимаете, как это прочтёт человек, который позавчера вышел из леса?

- Понимаю, товарищ подполковник.

- Он прочтёт: не радуйся, - подполковник постучал ногтем по строчке. - Мы полтора года говорили этим людям: ждите, придём, освободим. Они дождались. И первое, что они получают от освободителей, - это бумага, в которой написано «не радуйся».

Ярцев молчал.

- Я не про формальности говорю, товарищ майор, - договорил подполковник. - Я про то, что человеку нужно во что-то верить, чтоб он весной вышел в поле.

И вот тут Ярцев обернулся ко мне.

- Ковалёв, скажите.

Я поднялся.

- Товарищ подполковник, разрешите не про пункт, а про случай.

- Говорите, слушаю.

- Восемнадцатого декабря, деревня Гнилицы. Женщина по фамилии Митрохина спускалась в свой погреб за картошкой. Четыре раза сходила, на пятый подорвалась. Ногу отняли.

Я перевёл дыхание.

- В ноябре в той же деревне мальчик полез на колодезный сруб. Насмерть.

Подполковник слушал, не перебивая.

- Она не радовалась, товарищ подполковник, - произнес я. - Она за картошкой ходила. И мальчик за водой.

- Я это понимаю, старший сержант, - не стал спорить он.

- И вот что я хочу сказать, - я поглядел на него. - Ежели человеку сказать «не радуйся» - он обидится и всё равно пойдёт в погреб. Тут вы правы.

- И что из этого следует?

- И надо не «не радуйся» писать. Надо писать так, чтоб он понял: целое село - это не подарок ему, а расчёт немца.

Подполковник поднял брови.

- Поясните, что вы имеете в виду.

- Немец не сжёг это село не потому, что пожалел, - ответил я. - Он не сжёг, потому что в сожжённое не возвращаются. Он оставил его целым, чтоб люди вернулись и полезли в погреба.

Я замолчал.

В комнате было очень тихо.

- То есть, - медленно выговорил подполковник, - вы предлагаете переставить местами не факт, а виноватого.

- Так точно, - подтвердил я.

Он взял карандаш.

- Диктуйте, я запишу.

Я не сразу понял.

- Товарищ подполковник?

- Диктуйте, Ковалёв, - повторил он. - Как вы это скажете бабе в Гнилицах.

Я подумал секунд десять.

- Немец, уходя, твоё село не сжёг, - выговорил я. - Не пожалел. Он знает, что ты вернёшься домой, и на это и рассчитывал. В целом селе он оставил тебе не дом, а ловушку. Не дай ему выиграть.

Подполковник записал.

Потом перечитал написанное и поглядел на Ярцева.

- Вот это я согласую, - заключил он.

***

Из кабинета мы вышли в четвёртом часу.

Ярцев на крыльце закурил и минуты две молчал.

- Ковалёв.

- Слушаю, товарищ майор.

- Вы там про Гнилицы говорили. Про Митрохину.

- Так точно.

- Это правда или вы для убедительности?

Я повернулся к нему.

- Правда, товарищ майор. Восемнадцатое декабря, я её погреб сам вскрывал.

Ярцев затянулся.

- Я почему спрашиваю, - произнес он. - Я третий год пишу бумаги. И я за три года выучился одной скверной штуке: если тебе нечем убедить, ты придумываешь случай.

Он поглядел на меня.

- И оно работает. Всегда работает. Люди спорят с доводом, а со случаем не спорят.

- Товарищ майор, я не придумывал.

- Верю, - не стал он спорить. - Я вам это говорю не в укор, а на будущее. Вы теперь будете писать бумаги дальше, и у вас непременно настанет день, когда нужного случая не будет под рукой.

Он бросил папиросу и растёр каблуком.

- Вот в этот день себя и поймайте.

Я потом много раз про это думал.

Потому что он назвал ровно ту опасность, о которой я сам себе не говорил.

За полгода я привык, что цифры и случаи работают. Две тысячи четыреста против ста девяноста. Двадцать три против четырёх. Митрохина, которая четыре раза сходила.

И где-то в этом привыкании сидела ловушка: начать подбирать случаи под вывод, а не вывод под случаи.

Я записал это в тетрадь двадцать вторым пунктом, там, где шло «чего делать нельзя».

«22. Нельзя приводить случай, которого сам не видел. Даже если он был. Даже если он подходит.

Потому что первый раз ты приведёшь настоящий, второй - слышанный от верного человека, а третий придумаешь и не заметишь».

***

Памятку утвердили третьего февраля.

Тираж - двенадцать тысяч экземпляров, разослать по всем освобождённым районам через военные комендатуры и райисполкомы, расклеивать в сельсоветах, на почте и у колодцев.

У колодцев - это была моя строчка, и её оставили.

Печатали её на серой бумаге, в одну краску, размером с газетный лист.

Печатали её в типографии фронтовой газеты, и я туда ходил смотреть.

Наборщица - женщина лет сорока с чёрными от краски пальцами - набирала нашу страницу полдня, и я стоял рядом и мешал.

- Товарищ военный, вы бы отошли, - не выдержала она наконец. - Вы мне