Читать книгу - "Панцирная пехота - Денис Громов"

не различает и различать не будет.

Значит, надо перечислять места.

Третье, и самое трудное: надо говорить не «может быть заминировано», а называть вещи, к которым нельзя прикасаться.

Потому что «может быть» человек пропускает мимо ушей.

К двадцать второму января у нас вышло вот что.

Заглавие Дорошенко придумал сам, и я его сперва забраковал, а потом согласился:

«ПАМЯТКА ЖИТЕЛЮ ОСВОБОЖДЁННОГО СЕЛА»

Дальше шло пятнадцать пунктов, и первые три я помню наизусть до сих пор.

«1. Если село цело и немец его не сжёг - считай, что оно заминировано. Сожжённые сёла минируют редко. Целые - почти всегда.

2. Немец ставит не там, где ходит войско. Он ставит там, где будешь ходить ты.

3. Самые опасные места в селе: погреб, колодец, дровяник, печь, крыльцо, порог, чердак».

Дальше шло по местам: что нельзя трогать в погребе, чего нельзя делать у колодца, почему нельзя разбирать поленницу снизу.

Двенадцатый пункт был про детей, и его писал Дорошенко.

Он его писал два вечера и один раз при мне порвал лист.

«12. Объясни детям, что всякая вещь, лежащая отдельно и на виду, - не подарок. Немец кладёт на виду то, что берут в руки: игрушку, часы, портсигар, губную гармошку, авторучку. Отними и позови взрослого».

Пятнадцатый пункт написал я, и он был не про мины.

«15. Если у тебя поле не проверено, а сеять надо, - не ходи сам и не пускай баб. Иди в район и требуй сапёров. Требуй письменно и требуй второй раз, если не приехали. Поле, засеянное после подрыва, кормит меньше, чем поле, засеянное на неделю позже».

Ярцев его вычеркнул.

- Ковалёв, это не наше дело, - отрезал он.

- Товарищ майор, это самое главное в памятке, - не уступил я.

- Это указание местным органам власти, - не уступил он. - Мы не имеем права такое писать. Мы инженерное управление.

Он постучал карандашом по строчке.

- И потом: вы им пишете «требуй сапёров», а сапёров нет. Вы понимаете, что вы обещаете от моего имени?

Я понимал.

И всё-таки я на этот пункт упёрся, и упирался два дня, и в итоге мы сошлись на компромиссе, от которого я до сих пор не в восторге.

Пункт оставили, но переписали.

«15. Не проверяй поле сам и не посылай на него людей. Подай заявку через сельсовет и требуй ответа. Если ответа нет - подай второй раз».

Про то, что поле, засеянное на неделю позже, кормит больше, - вычеркнули.

- Почему вычеркнули, товарищ майор?

- Потому что это неправда, - обронил Ярцев. - В апреле неделя решает урожай. Вы им сейчас соврёте, они посеют позже и осенью недоберут, и в этом будете виноваты вы.

Тут он был прав, и я это признал.

***

За два дня до сдачи мы с Дорошенко устроили себе проверку, которую придумал он.

- Ковалёв, пойдёмте на базар.

- Зачем на базар?

- Читать, - обронил он и стал натягивать шинель.

Базар в городке работал по воскресеньям: десятка полтора баб с мороженой картошкой, самосадом и варежками, и человек тридцать покупателей.

Мы подошли к трём бабам сразу.

Дорошенко, надо отдать ему должное, взял это на себя.

- Мать, дело есть.

Старшая - лет пятидесяти, в двух платках - насторожилась.

- Чего надо-то?

- Прочитать. Мы бумагу написали, а не знаем, понятно или нет.

Она поглядела на нас с недоверием.

- Я плохо читаю.

- Оно и хорошо, - обронил Дорошенко и протянул ей лист.

Она читала минуты четыре, шевеля губами, и две другие подошли и стали читать через плечо.

Дочитала.

- Ну и чего? - не поняла она. - Написано складно.

- Мать, а вы бы по этой бумаге в погреб полезли?

Она подумала.

- Дык куда ж деваться, - ответила она. - Полезла бы.

Я поглядел на Дорошенко.

Он поглядел на меня.

- А почему полезли бы? - уточнил он. - Тут же написано, что нельзя.

- Дык тут написано, что нельзя лазать, покамест сапёры не пришли, - она вернула лист. - А ежели они не придут?

- Придут.

- Сынок, - она поглядела на него почти жалостливо. - К нам в Дубровке сапёры в октябре обещались. Нынче февраль.

Мы шли обратно молча.

Дошли до крыльца, и Дорошенко остановился.

- Ковалёв, у нас с вами дырка.

- Вижу.

- Мы им пишем «жди сапёров», а сапёров нет.

Он поднялся на две ступеньки и обернулся.

- И знаете, чего хуже всего? Ежели она полезет и ей повезёт, она в следующий раз полезет уже без страха. И расскажет соседкам, что бумага врёт.

Вот из этого разговора и родился четырнадцатый пункт, который я потом считал самым полезным во всей памятке.

Мы написали в нём не «жди», а «как лезть, ежели всё равно полезешь».

«14. Если ждать больше нельзя и ты идёшь в погреб сам - иди один. Не бери детей и не зови соседей поглядеть. Спускайся по тому месту, где уже ходил, и не сходи в сторону. Ничего не поднимай с земли и не отодвигай. Если увидел проволоку, шнур или свежую землю - выйди и не возвращайся».

Ярцев над этим пунктом сидел час.

- Ковалёв, вы понимаете, что вы тут делаете?

- Понимаю, товарищ майор.

- Вы пишете инструкцию по нарушению собственного же запрета.

- Так точно, - не стал я спорить. - Потому что запрет всё равно нарушат.

Он долго глядел на строчку.

- Оставляю, - ответил он наконец. - Только я это подпишу отдельно, своей фамилией.

***

Двадцать шестого января памятку понесли наверх.

Понёс её Ярцев, и вернулся он через сутки, и по лицу его я понял, что дело плохо.

- Ковалёв, зайдите, - позвал он.

Я зашёл.

Он сидел за столом с нашей страницей в руках.

- Вернули нам её?

- Не вернули, - уронил он. - Хуже. Отправили на согласование.

- Куда отправили?

- В политуправление, - он положил лист. - Потому что документ, обращённый к населению, идёт через них.

Он поглядел на меня.

- И вот что мне там сказали, а вы послушайте, потому что вам это пригодится на всю жизнь.

- Слушаю вас.

- Мне сказали, что первый пункт неприемлем.

- Который «если село цело - считай, что заминировано»?

- Именно, - подтвердил Ярцев. - Мне сказали: вы предлагаете обратиться к населению освобождённых